Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

Кризис

Историческая политика

Дискуссия

Ценности и интересы

Точка зрения

Жизнь в профессии

Идеи и понятия

Наш анонс

Nota bene

№ 1 (51) 2010

Экономика России после кризиса — что изменилось?

Сергей Васильев, член правления — заместитель председателя Внешэкономбанка

Кризис, с которым мы столкнулись в последний год в мировой и в российской экономике, помимо всех неприятных моментов для экономики и социальной жизни, имеет и положительные эффекты. В отношении России он означал преодоление значительного перегрева экономики, возникшего за 2–3 года перед кризисом от дешевых западных кредитов и дорогой нефти. Еще есть одно значение кризиса: он меняет приоритеты, заставляет задуматься о том, как развивается экономика, что нужно изменить. Кризис поэтому играет очень важную роль интеллектуального стимула для проектирования будущего экономического и социального развития. Сегодня можно говорить о том, как изменится экономика после кризиса.

Я считаю, что экономический кризис идет к концу, он прошел низшую точку и оказался сравнительно легким, несмотря на большие масштабы падения производства и в российской экономике, и за рубежом. Меры, которые принимали правительства развитых и развивающихся стран, были довольно быстрые и эффективные. Причем меня поразило, что некоторые меры в России принимались даже раньше, чем в развитых странах, раньше, чем они обсуждались на форумах «двадцатки».

Причина, почему этот кризис оказался сравнительно краткосрочным, состоит в том, что он был связан не с фундаментальными факторами развития мировой экономики, а с особенностями регулирования финансовых рынков и с денежно-кредитной политикой, которая проводилась в мировой экономике. Первый фактор, кризис регулирования, заключался в чрезмерном увлечении производными финансовыми инструментами, в конструировании очень сложных производных инструментов типа американских ипотечных секьюритизированных бумаг, с обвала которых он начался в самих Соединенных Штатах, что послужило толчком к общемировому финансовому и экономическому кризису. Второй фактор — это принятая на Западе система инфляционного контроля, когда основным критерием правильности кредитно-денежной политики является уровень инфляции. Парадокс последних лет перед кризисом состоял в том, что в результате либеральной кредитно-денежной политики денежная масса увеличивалась быстрыми темпами, а инфляция оставалась низкой, что устраивало центральные банки. Между тем избыточная денежная масса уходила на рынки активов в развивающиеся страны, бурно росло ипотечное кредитование, возник огромный финансовый пузырь.

Сейчас, когда мы выходим из кризиса, экономика России впервые за последние 10 лет может развиваться в более-менее нормальных условиях. В периоде 1999–2008 гг., когда экономика росла быстрыми темпами, было два подпериода — 1999–2004 и 2004–2008 гг. — разных по своей сути. В 1999–2004 гг. происходил восстановительный рост после кризиса 1998 года. С одной стороны, тогда произошла резкая девальвация рубля, что дало мощный стимул экспорту и производству импортозамещающей продукции. С другой стороны, у нас были огромные незагруженные мощности, которые очень легко загружались по мере восстановления экономики. Быстрый рост наблюдался и в следующий период, 2005–2008 гг., но на несколько другом основании. В то время резко выросла цена на нефть, и Россия получила огромные финансовые ресурсы, которые просто свалились с неба. В этот же период либеральная кредитно-денежная политика на Западе обусловила очень большой приток капитала из развитых рынков в развивающиеся, в частности в Россию. В результате финансовое изобилие вызвало резкий рост нормы накопления, инвестиций, бурный рост экономики.

В какой ситуации мы оказываемся в послекризисный период? Я думаю, что все факторы роста в предкризисный период сейчас исчерпаны. Девальвация рубля оказалась в итоге кризиса 2008–2009 гг. очень незначительной. А поскольку у нас инфляция значительно выше, чем на мировых рынках, то конкурентных преимуществ в результате девальвации ожидать не следует. Тех сверхвысоких доходов от экспорта нефти, которые мы получали в течение нескольких лет, в ближайшие годы не будет. Прогнозы роста экономики развитых стран очень скромные, соответственно, прироста потребления нефти и других ресурсов в прежнем масштабе не ожидается, цена на нефть будет находиться в пределах 100 долларов за баррель. Не будет в прежних масштабах и притока в Россию частного капитала, потому что кризис заставил развитые страны скорректировать свою кредитно-денежную политику. Дешевых денег больше не будет, нам придется рассчитывать на собственные ресурсы развития.

Нельзя не отметить в этой связи важный системный фактор. По сути, экономические реформы в стране закончились, потому что сформировалась вполне зрелая система экономических взаимоотношений, функционирование которой в общем больше не зависит от того, какие законы мы принимаем, и в ближайшие 5–7 лет больших изменений в системе экономического регулирования не предвидится.

С другой стороны, я думаю, что в эти годы предстоят большие изменения в экономике. До сих пор никто не заботился о том, чтобы перестроить устаревшую, изношенную экономику, предпочитали строить новую экономику рядом со старой. Период такого развития закончился. Понятно, что сегодня основной ресурс роста — это реконструкция существующего промышленного потенциала. Это совершенно другой, чем прежде, тип развития. Нам придется вкладывать в существующие предприятия, в их техническое переоснащение, в переобучение персонала, в инновации, с тем, чтобы радикально поднять производительность труда.

Такова экономическая потребность, но это не означает, что так будет неизбежно происходить. Возникает вопрос, а кто, собственно, будет, агентом этих изменений? Тут два варианта — либо это государство, либо частный сектор. В последнее время, и до кризиса, и в кризисное время, государство все активнее включается в процесс реконструкции народного хозяйства, прежде всего в сферах стратегических, где действительно есть крупные предприятия, где большая роль государственных заказов, — авиация, оборонная промышленность, судостроение, некоторые другие. Между тем опыт показывает, что государство, бюрократия, не может быть эффективным агентом инноваций и технического перевооружения, в особенности наша бюрократия с конкуренцией разных интересов внутри нее. Например, объединенная судостроительная корпорация до сих пор не сформирована, хотя там уже сменились 3 руководителя; все, что происходит сейчас в авиационном комплексе, тоже признать успешным невозможно.

Сейчас очень большие надежды возлагаются на малый и средний бизнес. Думаю, что это важно с точки зрения развития конкуренции в экономике, решения проблемы занятости, главным образом в секторе торговли и услуг. Но в масштабе народного хозяйства развитие этого сектора мало повлияет на повышение производительности труда, потому что в промышленности, где особенно важна эффективность труда, основная масса продукции в России производится на крупных предприятиях. Поэтому проводником инноваций, реконструкции, технического перевооружения может быть только крупный бизнес. Только он может вложить в крупные предприятия большие средства и на длительный срок. Однако его роль в этом смысле сейчас недооценивается. Есть еще одна роль крупного бизнеса, помимо того, что это основной проводник реконструкции и повышения производительности труда в экономике. Только национальный крупный бизнес может сформировать повестку дня долгосрочного развития страны, потому что для реализации его экономических интересов, возврата инвестиций необходимы определенные политические условия. Представление о том, что в отсутствие крупного бизнеса бюрократия вместе с интеллигенцией могут сформировать видение будущего страны, — это утопия.

Надежда на то, что оздоровить нашу экономику могут западные инвесторы — тоже утопия, потому что они приходят в Россию со своими интересами. Как бы транснациональные корпорации ни были интегрированы в российскую экономическую жизнь, их политические интересы всегда будут вне страны. А какие политические интересы они будут транслировать внутрь страны — это большой вопрос. Поэтому без крупного национального бизнеса никакое долгосрочное развитие невозможно, как невозможно и формирование повестки дня долгосрочного развития.

Я как банкир очень хорошо ощущаю это на примере банковского сектора, откуда происходит вытеснение крупных национальных частных банковских структур ввиду экспансии государственных и западных банков. С точки зрения банковского бизнеса это крайне ущербное развитие, потому что западные банки приносят сюда западную банковскую культуру, довольно отличную от российской, а государственные банки хоть и живут в российской банковской культуре, но обременены огромной бюрократизацией и господством неэкономических интересов.

Что еще важно, на мой взгляд, для того, чтобы крупный бизнес стал эффективным агентом политики долгосрочного развития? Для этого нужны реальные гарантии прав собственности, потому что если эффективных гарантий таких прав не существует, то даже крупный бизнес будет действовать на основе краткосрочных интересов; никто не будет надолго вкладывать деньги в предприятие, если нет гарантий, что ты будешь им управлять через 5 лет. Это проблема не только судебной системы, но и ограничения произвола силовых ведомств. Теоретически произвол силовых ведомств можно обжаловать в суде, но компания может развалиться задолго до того, как закончится судебное разбирательство. Это фундаментальная проблема. У нее есть еще один аспект: проблема передачи собственности, которая будет возникать в недалеком будущем, хотя наши крупные собственники сравнительно молоды. При отсутствии надежных гарантий прав собственности и механизмов ее передачи крупные (любые) бизнесмены сплошь и рядом прибегают к неформальным связям в госаппарате, в силовых ведомствах, которые обеспечивают им защиту этой собственности. Будут ли способны их наследники защитить таким же образом собственность — большой теоретический и практический вопрос, потому что если собственность не защищена, то считайте, что ее нет.

Важная тема, которой я хотел бы коснуться, это инновационная экономика. Мне кажется, сейчас наше руководство понимает, что модернизация страны невозможна без реконструкции народного хозяйства, повышения производительности труда, инноваций и новых технологий. Но, на мой взгляд, трезвому подходу к решению этих задач мешает ностальгия по советскому времени, когда у нас была великая наука, с которой мы добивались огромных успехов, и если возродить эту науку и правильно ее организовать, это сразу позволит нам ликвидировать технологическое отставание от современных требований.

Однако надо четко понимать, что такой науки больше никогда не будет. Советская наука возникла в совершенно уникальных условиях, она работала в конечном счете на 100% на оборонный комплекс. Те отрасли, которые не работали на оборонный комплекс, не развивались. Лучший пример — биологическая наука в той ее части, в которой она не была связана с биологическим оружием. Все, что было связано с оборонкой, развивалось быстро, и понятно почему — это был вопрос выживания страны и режима в условиях конфронтации с иными политическими системами. Гигантские ресурсы, особые условия жизни и труда для ученых, жесткая система стимулов и наказаний приносили блестящие результаты, но страна больше не будет находиться в такой ситуации и симулировать прежние условия выживания невозможно.

Я не утверждаю, что российская наука не может сегодня ничего предложить. Однако у нас нет времени дожидаться создания собственной научно-технической базы, способной поставлять передовые технологии во все отрасли и в нужных объемах. Самый разумный путь радикального обновления существующих производств и создания новых — импорт технологий и производственных процессов, создание технологических альянсов с крупными международными компаниями, переподготовка и обучение кадров.

Если говорить о том, где мы можем сохранить лидерство или получить лидерство, это, конечно, отрасли, в которых у нас есть историческое преимущество. Это атомная промышленность, где по технологиям мы до сих пор на передовом уровне, отчасти военная авиация, нефтяная и газовая промышленность, где у нас, с одной стороны, есть очевидная потребность в трансферте технологий, с другой — свои неплохие наработки.

Последняя тема, которая после кризиса требует особого внимания, пенсионное обеспечение. Фундаментальная проблема российской действительности — это резкое изменение соотношения численности пенсионеров и работающего населения в ближайшие 10-15 лет и существенное падение коэффициента замещения, то есть отношения средней пенсии к средней зарплате. В прошлом году он составлял порядка 28%, европейский стандарт — 40%, а прогноз таков, что если сохранятся нынешние тенденции, то к 2020 году коэффициент замещения снизится до 15%. Это означает полномасштабный кризис распределительной пенсионной системы. Если предположить сохранение существующих тенденций и поддерживать хотя бы сегодняшний коэффициент замещения, то половина федерального бюджета будет уходить на пенсии. Это невозможно, потому что в нашем госбюджете три главные статьи расходов: пенсии, социальный сектор (здравоохранение и образование) и содержание государства, где самая затратная статья — это армия и силовики. Рост доли пенсионных расходов означал бы вытеснение из бюджета других расходов, что может вызвать чрезвычайное социальное напряжение. Я думаю, что наши силовики вместе с учителями и врачами просто не допустят этого. Поэтому большие надежды связывались с заменой распределительной системы пенсионного обеспечения накопительной, то есть внебюджетной. Однако по ряду причин концепция накопительных пенсий была дискредитирована. Во-первых, когда государство реформировало пенсионную систему, отчисления на накопительную часть составляли 2–6% от оплаты труда. Любой образованный человек мог посчитать, что за свою карьеру он накопит очень незначительные суммы, то есть существенного экономического значения эта система не имела. Во-вторых, государство сразу же начало менять правила игры, а, в-третьих, кризис показал, насколько ненадежны инвестиции, в том числе пенсионных средств, в финансовые инструменты, насколько это нестабильный рынок.

С учетом того, что большая часть пенсионных накоплений по российскому законодательству помещается в фондовые инструменты, важно понимать, что произошло с инвестициями, которые были сделаны на российском фондовом рынке. Индекс РТС достиг на предкризисном пике 2400 пунктов, сейчас он составляет 1400, когда он вернется к 2400 пунктам, предсказать невозможно. Пока это мало влияет на пенсии, потому что пенсионеры будут получать накопительные пенсии только после 2020 года, но в принципе радикальное обесценение пенсионных накоплений — это факт, который сильно снижает доверие к накопительному компоненту. Поэтому накопительный компонент не будет у нас значим в ближайшие 20 лет, распределительная система находится в кризисе, и сейчас идет дискуссия о том, как можно профинансировать пенсионный дефицит.

Есть несколько идей, которые будут широко дискутироваться в обществе в ближайшее время. Одна из них — это так называемое увеличение индикативного пенсионного возраста. То есть возраст выхода на пенсию женщин и мужчин 55 и 60 лет сохраняется, но при выходе на пенсию в этом возрасте человек получает некую минимальную пенсию, которая несильно индексируется. А если человек выходит на пенсию в возрасте 60 и 65 лет соответственно, то будет получать, скажем, в три раза больше. Это серьезный экономический стимул для увеличения возраста выхода людей на пенсию, а значит, пополнение пенсионных ресурсов. Однако реализация этой идеи не полностью закрывает дыру в пенсионном фонде.

Вторая идея подкупает своей простотой — это выпуск гособлигаций для покрытия дефицита пенсионного фонда, особенно в период обострения проблемы, с 2015 до 2040 года; потом ситуация должна улучшиться. Но, на мой взгляд, идея тоже пока не очень реалистична. Совокупный внешний долг России (государственный и корпоративный) не превышает 20% от ВВП, и в принципе может быть увеличен вдвое без больших последствий для экономики. Но если в нынешней ситуации, в условиях высокой инфляции государство будет прибегать к внешним заимствованиям, то, во-первых, обслуживание долга будет очень дорого, во-вторых, использование государственных заимствований для финансирования пенсионной системы вытеснит с рынка инвестиции в реальный сектор экономики, что приведет к подрыву потенциала реконструкции народного хозяйства. Так что с этой точки зрения в большом объеме деньги мы сейчас занимать не сможем. Однако этот вариант не исключен в будущем, потому что есть большие шансы, что инфляция в России будет сокращаться. Прогнозы некоторых макроэкономистов показывают, что инфляция уже в следующем году может составить от 4 до 6%. Если государство удержится в рамках пенсионной бюджетной стратегии, которая предполагает стабилизацию бюджетных расходов на ближайшие три года, реально снижение инфляции до 3–5% к 2011 году. Соответственно, стоимость заимствований упадет, и если к этому времени у нас восстановится финансовая система, то какую-то часть пенсий мы сможем финансировать за счет заимствований. Но я думаю, что и это не станет весомым фактором.

Как я себе представляю пенсионную ситуацию в ближайшие 5, 10, 15 лет? Думаю, что повторится история 1990-х годов. Когда денег в пенсионном фонде не хватает, а возможности бюджета ограничены, придется поддерживать минимальные пенсии на уровне более-менее достойного прожиточного минимума. При этом разрыв между максимальной и минимальной пенсией будет сокращаться. От этого пострадают те, кто заработал более крупные пенсии, но с точки зрения социальной справедливости это, может быть, нормально, так как все равно взаимосвязь между трудовыми усилиями будущих пенсионеров и размерами их пенсий не столь велика.

Дэвид Смит. Бегущая девочка. 1956