Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

Кризис

Историческая политика

Дискуссия

Ценности и интересы

Точка зрения

Жизнь в профессии

Идеи и понятия

Наш анонс

Nota bene

№ 1 (51) 2010

Историческая политика в демократических обществах. Инициатива гражданина

Ютта Шеррер, профессор Высшей школы социальных наук (Париж)

В статье пойдет речь о популярном ныне понятии «историческая политика» и связанных с ним практиках. В России этот термин вошел в употребление всего несколько лет назад, но успел стать чрезвычайно актуальным — не в последнюю очередь оттого, что под ним подразумевают отношение политической власти к истории, то есть использование истории политикой, и прежде всего в период, который связан с началом правления В.В. Путина. В последнем номере журнала «Pro et Contra»*, полностью посвященном теме «историческая политика», уважаемый мною российский историк Алексей Миллер дает подробный анализ использования этого концепта в сегодняшней России. Историческая политика рассматривается Алексеем Миллером, как, впрочем, и другими российскими историками, политологами и журналистами, в значении «официальная политика, использующая историю и прошлое в своих целях», то есть как политика «сверху».

Между тем в демократических плюралистических обществах понятия «историческая политика» и «политика прошлого» имеют гораздо более широкое содержание, чем история на службе у политики. Задача исторической политики не сводится к формированию и закреплению предписанной или догматической картины мира, она предполагает посредничество в изучении разных форм опыта и памяти, исследование отвергнутых альтернатив и поиск забытых фактов.

В сферу исторической политики, как и публичного обсуждения истории и памяти, вовлечены не только политики и публицисты, но и представители самых разных профессиональных групп, с их интересами и стратегиями, благодаря которым и происходит расширение историко-политического пространства. В формировании исторической политики важную роль играют профессиональные историки в различных сферах их деятельности: в качестве ученых и учителей, архивистов и кураторов выставок, сотрудников музеев и мемориальных комплексов.

Далее, в подтверждение того, что в плюралистических обществах, в силу их характера, могут существовать самые разные и подчас противоречащие друг другу толкования прошлого, я приведу несколько примеров из истории ФРГ и заодно расскажу об этапах ее становления в послевоенный период.

 

После 1945 года

Тотальное поражение Германии в мае 1945 года повлекло за собой и радикальную смену политического курса. То, что в основе политической культуры современной Германии лежит признание вины немцев в холокосте, не является заслугой предписанной сверху политики. Этому предшествовал долгий и трудный путь, который можно было преодолеть лишь при условии консенсуса в обществе: благодаря моральной и политической инициативе граждан как одному из факторов исторической политики.

Нельзя сказать, что 1945 год стал началом отсчета новой немецкой истории или часом «ноль», поскольку тогда не было нормы, к которой можно было бы просто так перейти. Первые годы послевоенного периода все-таки не были отмечены критическим анализом прошлого. Подавляющее большинство немцев было поглощено восстановлением страны и пыталось вытеснить из сознания едва прошедшее прошлое Третьего рейха. Основная часть немецкого населения с апатией отнеслась к Нюрнбергскому процессу, который задумывался победившими союзниками отчасти и в воспитательных целях.

Исключения были — среди них философ Карл Ясперс, протестантский теолог Карл Барт и первый президент Федеративной Республики Германии Теодор Хейс. Они стали говорить о коллективной вине, коллективном стыде и, наконец, о «коллективной ответственности» немецкого народа за трагедию холокоста, имея в виду необходимость признания вины и обязательство искупления. Около 1949 года появилось выражение Vergangenheitsbewаltigung (продоление прошлого), которое подразумевало критическое осмысление периода террора и холокоста. Впрочем, позже на смену этому понятию, из-за его расплывчатого характера, пришло другое — Aufarbeitung der Vergangenheit (проработка прошлого), впервые использованное философом Теодором Адорно в 1959 году. «Безжалостная “проработка прошлого” должна проявляться изнутри как саморефлексия и не может навязываться извне как пропагандистское оружие».

По сравнению с этим, оценочно-моральным, отношением к террору и холокосту понятия «историческая политика» и «политика прошлого» предполагают более прагматическую и реалистическую оценку прошлого. «Политика прошлого» отсылает к ФРГ 50-х годов, когда решался вопрос об отношении к институциональному и человеческому наследию национал-социалистской системы. Она подразумевает практические политические меры в виде уголовно-правовой и юридической оценки национал-социалистских преступлений, возмещения ущерба различным группам жертв от деяний национал-социалистов, а также персональную правовую политику по отношению к нацистским преступникам. Сюда же относится и критический анализ нацистского прошлого, его осмысление в историографии, литературе, искусстве и философии. В 1952 году в Бонне открылся первый федеральный центр политического образования, который должен был обеспечить демократии диалог с обществом, наукой и политикой.

В результате интенсивной работы по осмыслению нацистского прошлого и его преступлений появилась новая дисциплина — Zeitgeschichte (современная история), первый институт которой открылся в Мюнхене в 1952 году. В 60-е годы при исторических факультетах стали создаваться кафедры современной истории. Тем не менее предстоял еще долгий и тяжелый путь, пока причины холокоста и заражения всего общества нацистской идеологией не стали предметом изучения на школьных занятиях.

Лишь в конце 50-х — начале 60-х годов в центральных средствах массовой информации постепенно стала разворачиваться дискуссия о непреодоленном прошлом. Это дало толчок к формированию специфической политической культуры ФРГ, в основе которой лежит сознание исторической ответственности в отношении нацистского прошлого. Процесс Эйхмана в Иерусалиме (1961–1962), Франкфуртский процесс над палачами Освенцима (1963–1964) и другие крупные процессы против нацистов вместе с громкими дебатами в бундестаге о возможности применения срока давности вызвали в обществе всплеск интереса к нацистскому периоду. Кроме того, смена поколений решительным образом повлияла на введение в повестку дня требования о переосмыслении прошлого. Молодежь в 68-м году бунтовала и против позиции своих родителей, не желавших что-либо знать, и против государства, в котором ведущие посты занимали бывшие члены нацистской партии.

Смена политических и культурных ценностей, произошедшая в 70-х и 80-х годах, подготовила почву для обсуждения в публичном пространстве проблемы «вины». Важный этап послевоенного периода связан с восточной политикой Вилли Брандта. 7 декабря 1970 года первый канцлер от социал-демократической партии подписал Варшавский договор, в котором линия по рекам Одер и Нейсе подтверждалась — до принятия окончательного мирного договора — в качестве фактической границы между Германией и Польшей. Брандт тогда заявил, что федеральное правительство принимает «результаты истории». В тот же день от имени всего немецкого народа Вилли Брандт преклонил колени перед Мемориалом жертвам национал-социализма в бывшем варшавском гетто. Поступок Брандта, ставший символом окончательного разрыва с прежней внешнеполитической политикой Германии и одновременно выражавший просьбу о прощении за совершенные немцами преступления, расколол немецкое общество, которое в целом не готово было принять подобный жест. Длительное замалчивание преступлений Третьего рейха было нарушено в семидесятые годы, когда стали проводиться выставки и открываться исторические музеи, которые способствовали осмыслению национал-социалистской диктатуры и внесли вклад в политическое образование общества. В 1973 году по инициативе федерального президента Густава Хайнемана состоялся школьный конкурс «Немецкая история». Интерес к собственной истории должен был способствовать формированию у детей и подростков сознания исторической ответственности. Ведь без знания истории невозможно осмыслить прошлое.

Хотя в документальном и игровом кино тема нацистского периода прорабатывалась достаточно подробно, по-настоящему потрясти массовое сознание удалось продукту иностранного производства. Американский телесериал «Холокост» заставил немцев критически взглянуть на свое прошлое. 4-серийный фильм, показанный в январе 1979 года, каждый вечер собирал у экранов 10–20 миллионов телезрителей — успех, которого не могла добиться ни одна другая передача немецкого телевидения на современную историческую тему. Популярность сериала вскоре нашла подтверждение и в лексико-семантическом плане. Отныне в Германии массовое уничтожение евреев («окончательное решение» — в терминологии нацистов) получило обозначение «холокост». В 1979 году Общество немецкого языка выбрало «холокост» словом года.

Однако тогда же стали усиливаться тенденции отрицания факта уничтожения евреев и использования газовых камер. Как правило, за этими заявлениями, которые получили название ревизионизма или негационизма, стояли правоэкстремистские круги. Такого рода ревизионистские фальсификации стали причиной принятия в 1985 году закона об Освенциме, в котором отрицание холокоста подвергается судебному преследованию.

Важной вехой в исторической политике ФРГ стала речь федерального президента Рихарда фон Вайцзеккера, произнесенная 8 мая 1985 года в бундестаге, по случаю 40-й годовщины окончания Второй мировой войны и национал-социалистской тирании. Вайцзеккер впервые объявил 8 мая «днем освобождения» (а не днем капитуляции или краха). «Этот день освободил всех нас от бесчеловечной системы национал-социалистской тирании. Но никто не забудет о страданиях, которые с этого дня во имя освобождения начались для многих немцев. Причину несвободы и нашего разделения мы должны искать не в исходе войны. Настоящая причина — в развязывании войны и начале той тирании, которая привела к войне. Мы не можем отделить 8 мая 1945 года от 30 января 1933 года».

Другим важным этапом в поиске немецкой идентичности стал так называемый спор историков, который разгорелся в 1986–1987 годах между философом Юргеном Хабермасом и историком Эрнстом Нольте во время дискуссий о немецком прошлом и исторической релятивизации нацистских преступлений. В ходе этой полемики впервые в официальном историческом дискурсе прозвучало выражение «историческая политика». Оно уже давно используется не только для легитимации политической власти, но и ставит вопрос, как исторические интерпретации могут влиять на политический дискурс.

Если говорить коротко, то Нольте интерпретировал войну Германии против Советского Союза в 1941–1945 годы как превентивную защитную меру национал-социалистов против угрозы нападения Советского Союза, а создание национал-социалистских концентрационных лагерей и лагерей смерти — как реакцию на сталинский ГУЛАГ. При этом внутригерманские причины военных преступлений и массового уничтожения людей подменялись внешними предпосылками*. Основной аргумент Хабермаса против позиции Нольте звучал следующим образом: нацистские преступления, если их изображать как «ответ на большевистскую угрозу уничтожения», и Освенцим, если его упрощать до формата технической инновации, — теряют свою историческую беспрецедентность. Выступая против исторического ревизионизма Нольте, Хабермас и Дольф предлагали искать идентичность Германии в идее «конституционного патриотизма», где в качестве единственно возможной альтернативы этнической идентичности выдвигается критерий гражданства, и потому это единственно возможный патриотизм, «который не вызовет отчуждения Запада»**. «Конституционный патриотизм» стал с тех пор основным понятием западногерманской исторической политики, а признание беспрецедентности массового уничтожения евреев — основой политического самосознания ФРГ.

После 1989 года

После немецкого воссоединения 1990 года теперь уже прошлое ГДР становится частью исторической политики и политики прошлого новой Германии. Все, что было упущено ФРГ в 50-е годы во время «осмысления первой немецкой диктатуры», как бы наверстывалось в ходе оперативного анализа диктатуры в ГДР. При «осмыслении» прошлого ГДР использовались практически те же критерии, что и после смены режима 1945 года: уголовно-правовое преследование преступников, их гражданская дисквалификация, а также требование возмещения ущерба жертвам. Это был анализ прошлого ГДР как неправового государства в юридическом и уголовно-правовом аспекте.

Осмысление истории ГДР, благодаря массивному архивному материалу, рассекреченному практически сразу после крушения ГДР, дало толчок невиданной динамике. Длина полок только с документами Министерства госбезопасности составляла без малого 170 км. В ходе их обработки использовался и опыт подобной работы в послевоенный период ФРГ. Так, немедленно начала работу парламентская комиссия «Осмысление истории и последствий диктатуры СЕПГ в Германии», которая к настоящему времени подготовила 9 томов материалов с экспертизами и показаниями свидетелей, чего не было сделано для периода национал-социализма.

Обзор исследований, посвященных ГДР, предлагается в: Ulrich Mahlert / Manfred Wilke: Die DDR-Forschung– ein Auslaufmodell? Die Auseinandersetzung mit der SED-Diktatur seit 1989, в: Deutschland Archiv 37 (2004), S. 465-474.

Ни один субъект послевоенной европейской истории не подвергался такому интенсивному анализу, как несуществующее с 1990 года восточно-немецкое государство и его общество*. Этому немало способствовали и многочисленные институциональные учреждения. Открытие исторических музеев, реконструкция мемориальных памятников жертвам национал-социализма и создание мест памяти жертвам политических преследований в ГДР — все это обусловило возникновение в самое короткое время новой культурной памяти о прошлом советской оккупационной зоны Германии и ГДР. Как пример можно привести ставший достоянием общественности факт использования НКВД бывших нацистских лагерей для интернирования нацистских преступников, а позже и заключенных по политическим мотивам: в 1945–1949 годах в Бухенвальде коммунистические надзиратели сотрудничали с прежней фашистской администрацией лагеря.

Берлин как новая столица объединенной Германии становится пространством культурной памяти, которую стремится создать себе историческая политика новой Германии. Открытие Немецкого исторического музея должно расцениваться как дань двойной немецкой истории послевоенного времени. В 2001 году в центре Берлина открылся крупнейший в Европе Еврейский музей. Также в центре столицы в 2005 году был сооружен грандиозный монумент — Памятник убитым евреям Европы. Все эти многочисленные мемориальные сооружения, возведенные при официальной государственной поддержке, часто реконструируются и переосмысляются под влиянием гражданской инициативы. Прежде всего, возведение мемориала жертвам холокоста вызвало бурную полемику среди населения, так как в истории не было еще случая, когда народ в центре своей столицы ставит памятник своему позору.

Но вместе с тем в объединенной Германии получает распространение образ войны, где немцы предстают жертвами. За этим видится исторический демарш объединений немецких переселенцев, которым, в частности, принадлежит идея создания в Берлине «Центра против депортации». Другие объединения требуют также отмены декретов президента Чехословакии Бенеша 1945 года, касающихся живших в основном в Судетской области немцев. Перемещение «групп населения немецкого происхождения» приравнивается ими к «преступлениям против человечности», и, представленное вне исторического контекста, оно оставляет без ответа вопрос о его причинах. В соседних странах, Польше и Чехии, обсуждаемый в Берлине проект стал вопросом политического значения: подобный музей, по их мнению, завуалирует, кто в самом деле несет ответственность за Вторую мировую войну и последующие депортации.

В 1995 году Гамбургский институт социальных исследований (неправительственное учреждение под руководством Яна Филиппа Реемтсмаса) организовал выставку «Война на уничтожение. Преступления вермахта в 1941–1944 годах», которая побывала в 33 городах Германии (позже она была переработана и обновлена). Если до сих пор в общественном сознании бытовало мнение, что ответственность за преступления во время оккупации Восточной Европы и истребление миллионов евреев и славян, объявленных расистами неполноценными, лежит исключительно на войсках СС, то выставка решительным образом опровергает миф о «чистом вермахте». На основе документов из личных архивов — фотографий, писем, открыток и т.п. — встает образ обычного, рядового солдата вермахта, который участвовал в истребительной войне против Советского Союза, в опустошении и разграблении захваченных территорий, в массовых убийствах мирных граждан, уничтожении советских заключенных и в холокосте. (Поляки справедливо упрекали создателей выставки в том, что те не привлекли к участию в проекте представителей Польши.) Заключительный раздел выставки посвящен послевоенной Германии, в которой пытались стереть следы плохих воспоминаний. В результате рушится привычный образ поколения, созданный им самим: экспозиция ставит перед фактом массового истребления народов, которое оправдывалось войной с ведома и при непосредственном участии миллионов немцев.

Ритуализация воспоминания, принуждение к жестам покаяния стали вызывать сомнение и у людей — признанных авторитетов нации. Так, писатель Мартин Вальзер в 1998 году в своей благодарственной речи по случаю вручения ему премии мира от Фонда немецкой книготорговли высказался против «рутинного воспоминания» об Освенциме и «ритуализации» общественной памяти. Освенцим, по его словам, превращается в повседневную «моральную дубину», происходит «инструментализация нашего позора ради сегодняшних целей», тогда как конфликт с национал-социализмом должен быть в первую очередь вопросом индивидуальной совести. «Совесть не передается» — таково было послание Мартина Вальзера, вызвавшее бурю в немецком обществе.

Можно приводить сколько угодно примеров, что Германия никогда не избавится от своего прошлого, и историческая политика и политика прошлого по-прежнему тесно взаимосвязаны. Дебаты вокруг «закона о возмещении ущерба бывшим принудительным рабочим Третьего рейха», процесс о запрете НДП (национал-демократической партии Германии), спор о перемещенных культурных ценностях и новые процессы над преступниками, как проходящий сейчас в Мюнхене против Джона Демьянюка, бывшего надзирателя в лагере смерти Собибор, — все это происходит на фоне настоящего ажиотажа вокруг музеев, выставок, мероприятий в память о жертвах национал-социализма и засилия исторических тем в аудиовизуальных СМИ, что, к сожалению, часто наводит на мысль о «рыночной стоимости» воспоминания или «театре памяти».

Национал-социализм и впредь будет оставаться важным фактором немецкой исторической политики, так как прошлое — не школьное задание по воспоминанию, которое можно отработать или сдать. Новые поколения задают новые вопросы, они иначе относятся к прошлому и видят его в контексте другой современности. История в плюралистическом обществе всегда будет предметом споров и дискуссий, и историческая политика ни в коей мере не должна сворачиваться до заданных государством рамок. Ее использование в решении вопросов современности требует непрекращающейся активности гражданина и гражданского общества вопреки официальной историографии. Историческая политика — это не история на службе у политики.

Перевод с немецкого Нины Манджиевой

Дэвид Смит. Страж аналоя. 1961