Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

Международная премия основателю и директору Московской школы политических исследований Елене Немировской

Семинар

Тема номера

Концепция

Дискуссия

Свобода и культура

Личный опыт

Идеи и понятия

Горизонты понимания

Nota Bene

Наш анонс

№ 2 (37) 2006

Ренессанс социального дарвинизма

Александр Волков, доктор исторических наук

Как всегда у Швыдкого, те­ма его очередной «Куль­турной революции» бы­ла сформулирована категорично: бедный чело­век опасен для общества.

При всех оригинальных поворотах под­текст передачи, по сути основной ее смысл, просматривался отчетливо: нужно бороться с бедностью, иначе России бу­дет плохо. Но как бороться? Известный актер обрушился на бедных: пусть идут и работают! Этот совет выглядел несколько наивно с позиции состояния российской экономики, но все же прилично. Другой видный деятель культуры стал спокойно и хладнокровно рассуждать в таком духе: бедные должны уми­рать. «Ну, не то чтобы убивать их ... », но, мол, это естественно, когда происходит селекция человеческого материала, есте­ственный отбор. За точность слов, вос­принятых на слух, не ручаюсь, но за смысл — вполне. Эта мысль шокировала и ведущего, и, похоже, значительную часть аудитории.

Не стал бы цепляться за случайное выска­зывание, если бы оно было одиночным, действительно случайным. Ну, просто не­ловко выразил человек свою мысль. Но ведь дело-то обстоит иначе, а именно: вместе с идеями широко понимаемого многоликого либерализма, превыше все­го ставящего свободу личности, с идея­ми, привнесенными в нашу страну и вы­зревшими здесь самостоятельно, к нам как-то вполз не просто даже крайне ради­кальный вариант этого течения, а соци­альный дарвинизм. Тот, что с легкостью переносит на человеческое сообщество законы животного мира. Тот, дискуссии вокруг которого, казалось, остались в да­леком прошлом.

Большая часть фразеологии, употребляе­мой социальными дарвинистами, была изобретена в конце XIX века Гербертом Спенсером. Он первым написал о «выжи­вании сильнейших» и универсальном за­коне природы: существо, недостаточно энергичное для продолжения своего су­ществования, должно умереть. Нищие, считал Спенсер, должны быть предоставлены самим себе. Ну, так примерно, как предлагают и некоторые наши доморощенные теоретики: «не то чтобы убивать их ... ».­ Просто не нужно им, нищим и просто бедным, помогать.

Возрождение социального дарвинизма, расслоение общества на богатых и бед­ных, все экономические несчастья у нас почему-то приписали рынку. Переходу от тотально организованной плановой эко­номики к рыночной. Будучи убежденным сторонником рынка, я никогда не мог со­гласиться с тем, что эта единственно нор­мальная экономическая среда не просто регулирует человеческие отношения, ор­ганизуя обмен деятельностью, а подавля­ет и подчиняет сознание общества, унич­тожает все ценности, созданные жизнен­ным опытом homo sapiens. Такие как со­лидарность людей, взаимопомощь, гуманизм. Ведь сам рынок — продукт того же человеческого общества и несет в се­бе даже идею равенства: еще Аристотель понимал и писал, что рыночная сделка может быть совершена лишь к выгоде обеих сторон. Возникновение богатства на одном полюсе и нищеты на другом — отнюдь не продукт собственно рыночных отношений. Неравенство возникает в силу действия других общественных механизмов.

Выдающийся специалист в области ней­рофизиологии, академик Павел Василье­вич Симонов рассказал однажды в журна­ле «Коммунист» об интересном опыте, поставленном французским ученым С. Колином. Крыс обучили добывать себе корм в аквариуме, заполненном водой. Чтобы добраться до пищи, они должны были нырять за ней и переносить на сушу в жилую клетку. В результате произошло немедленное расслоение крыс на две груп­пы: одни добывали корм, а другие стали поджидать их в клетке и питаться за счет добытчиков. Затем при объединении в группы только добытчиков или только «нахлебников» часть нырявших крыс пре­кратила добывать пищу и стала ждать ее в жилой комнате, а часть «нахлебников» начала добывать корм. «Такого рода иссле­дования, особенно выполненные на выс­ших человекообразных обезьянах, — за­ключает академик, — делают малоправдо­подобным представление, что до возникновения орудийной деятельности и собственности на добытый продукт на­ши отдаленные предки были равными и свободными в своем поведении. Скорее прогресс технологий, владение орудия­ми, возможность создавать запасы пищи и т.п. наложились на уже существовавшую жесткую иерархию организации структу­ры первобытных сообществ».

В другом опыте ученые попытались выяс­нить, какие же особи выдвигаются на верхние ступени иерархической лестни­цы в группе животных. Предполагалось, что самые умные либо самые сильные. Ответ оказался неожиданным: ни те и не другие, а самые наглые и агрессивные! Эти примеры, казалось бы, свидетельст­вуют в пользу социального дарвинизма: что, мол, поделаешь, если самой приро­дой предопределено, что слабые должны погибать, а самые нахальные предназначены для господства в обществе. Поэтому мы должны смириться с тем, что они ко­мандуют и в бизнесе, и в политике. А бедные ... Не можешь сейчас платить за квар­тиру, в которой прожил всю жизнь, — вы­селяйся, найди что-то по своему доходу. Это говорят и пенсионеру, ветерану, который честно служил людям, стране, но теперь лишен необходимого дохода по про­стой причине: государство положило ему беззаконно низкую пенсию! Да что гово­рят! И выселяют уже согласно закону, принятому нашими «гуманными» законодателями!

Рассуждения о «справедливости» В духе социального дарвинизма слышишь зачас­тую в частных беседах, на телевидении, читаешь в прессе, особенно относительно слабых. О нахальных не очень-то говорят, называют их деятельными, энергичными, предприимчивыми. Ну что ж, согласимся с этим: не все берут только нахальством, для управления действительно нужны не просто профессионалы, но и талантливые организаторы, которые, в частности, уме­ют «привлекать к себе людей», ладить с ними, разрешать конфликты. И … убеж­ден — заботиться о них, помогать им. По­чему? Да потому, что человеческое сообщество все же преодолело если не цели­ком, то в основном законы животного ми­ра. И ведь не просто так, от доброты людской возникли разного рода социальные институты, явилось на свет социаль­ное государство. Даже в международной среде стала нормой гуманитарная по­мощь. Это оказалось для человеческого сообщества, для его выживания и разви­тия не менее необходимым, чем предприимчивость и честная конкуренция. Может быть, только при осознании этого факта и возникла наконец четкая разделительная линия между сообществом животных и обществом людей. Гуманизм — черта чис­то человеческая.

Кто-то может возразить, что в животном мире действуют инстинкты, побуждаю­щие к «героическим» даже действиям ин­дивида во имя сохранения рода, стада или стаи. Самка уводит хищника от гнез­да или логова, либо дерется с врагом на­смерть, сохраняя потомство и жертвуя собой. Не так давно на телевидении пока­зали сюжет, в котором матерый волк уво­дит охотников от беременной самки и тоже погибает, Да, природа зало­жила в живом организме механизмы сохранения и продолжения рода. Одна­ко это именно инстинкты, действующие на подсознательном уровне. Человек выработал социальные нормы и принципы поведения, включающие сознание, рациональные действия в общественных интересах, порой преодолевающие даже инстинкт самосохранения, но проявляю­щиеся не обязательно лишь в экстремальных ситуациях. И главное: социальный дарвинизм акцентирует внимание от­нюдь не на «альтруизме», присутствую­щем в каком-то виде в сообществе живот­ных, а, напротив, на ожесточенной борь­бе за существование, на оправдании то­го, что сильный выживает, а слабый погибает, Но почему же именно нашу страну поразил вирус социального дарви­низма, почему болезнь конца XIX — нача­ла ХХ века дала новую вспышку?

Когда стало ясным, что советский социализм не эффективен, что мы отстали от развитых капиталистических стран и в производительности труда, и в уровне доходов населения, и в качестве жизни, когда рухнул Советский Союз и началась наполовину стихийная трансформация общества, возник такой социально-психологический феномен, как эйфория по поводу капитализма. Причем эйфория, извращавшая суть происходивших в развитых странах процессов, не продвинувшая нас до уровня современных наиболее развитых стран, а возвратившая в эпоху первоначального накопления капитала, даже к представлениям о ценностях, предшествовавших Реформации и Просвещению. Раз «строим капитализм (а за это провозглашались тосты!), то ес­тественно, мол, что нам годится опыт первоначального накопления, времен, когда «овцы съели людей», а будущий миллиардер перестрелял 35 фермеров ради приобретения нужных ему земель. Естественно, что «выживает сильный», а слабый погибает или влачит жалкое су­ществование. Пригодились все легенды и даже сказки о поре становления капи­тализма, а вместе с тем были как бы забыты или сознательно отброшены все гуманитарные достижения последующе­го развития этой социально-экономичес­кой системы, отодвинуты на задний план все нравственные ценности, кото­рые составляют основу менталитета со­временного общества любой развитой страны. Строим капитализм — значит все дозволено.

Даже либерализм явился нам в каком-то уродливом образе. В представлениях нашей политической и экономической элиты, по крайней мере значительной ее части, он жестко противопоставлял­ся иным общественным теориям, взглядам, течениям общественной мысли. Например, многие были, да и теперь склонны рассматривать даже намек на социально-экономическое перераспре­деление как меру чисто социалистичес­кую и в этом смысле чуждую либерализму. Между тем многие из тех ценностей,­ что исторически возникли в рамках новых для своего времени течений общественной мысли, стали уже ценностями общепризнанными, общечеловеческими, а мы все стремимся разложить их по старым полочкам, противопоставляем одно другому.

Что касается «социальной справедливости» и связанных с нею проблем перераспределения, то в контексте вопроса о том, согласуется ли с ними либерализм как таковой, даже неловко о них рассуждать, говорил в беседе со мной на эту тему известный исследователь либе­рализма Борис Капустин. Трагедия постсоветской трансформации России (и это же — корень трагедии российского либерализма), по мнению моего собеседника, состоит в том, что у нас намеревались строить капита­лизм не только в условиях фактического отсутствия «государства благоденствия», но и ценой демонтажа той его, пусть очень несовершенной, формы, какую оно име­ло в СССР. В XXI веке такого просто не может быть — не по гуманитарным соображениям только, а исходя из логики функционирования самого капитализма. Без «государства благоденствия» она оказывается саморазрушительной. Поэтому мы и имеем социально деструктивный и экономически неэффективный капита­лизм. Наш либерализм думал, что он вестернизирует Россию. В действительности же он действовал вопреки всему опыту За­пада и оказался, пожалуй, более провин­циальным явлением, чем его «славяно­фильские» оппоненты.

Вот здесь кроются корни явлений, с ко­торых я начал разговор в этой статье, — уничижительного отношения к бедным людям, к тем, кто не вписался в слишком крутой поворот, совершенный нашей страной. А теперь обратимся к тем, кто вписался и очень успешно, кого называ­ют элитой общества.

Тут все же не могу не вспомнить о биоло­гическом законе, формирующем верхуш­ку иерархии в животном мире из наибо­лее наглых особей. Нет, не хочу на ра­дость сторонникам социального дарвинизма говорить, будто в человеческом обществе полностью сохранилось действие этого закона, что человеческое сооб­щество уподобилось животному. Это, прежде всего, не было бы правдой. Вы­ше я уже сказал, почему. Требования к элите по мере развития западного обще­ства непрерывно возрастали, и они включали в себя нравственные момен­ты, критерии не биологического уже, а социального отбора. Однако и того не могу утверждать, что все негативные свойства естественного отбора изжиты. И это в нашем обществе проявилось прежде всего как раз в самом возрожде­нии социального дарвинизма, даже на бытовом уровне. Но еще очевиднее — в том, что бесцеремонность в отношении граждан своей страны, нежелание счи­таться с их мнениями и цинизм — чрез­вычайно частые проявления в поведе­нии и политических, и экономических «рулевых».

Едва ли нужно приводить многие приме­ры в подтверждение этого тезиса. Доста­точно вспомнить, как вели себя, в част­ности, в телевизионных передачах те, кто проводил в жизнь крайне непопуляр­ные реформы, такие как монетизация льгот, реформы здравоохранения, ЖКХ, когда назывались заведомо ложные циф­ры, когда обман содержался уже в том, что ничего, кроме роста расходов населе­ния, за словом «реформа» и не стояло. Зная, что обманывают людей, ораторы имитировали убежденность в правоте де­ла, усиливая голосовой нажим в особо слабых местах, как советовал известный политический деятель. А согласия на по­литические реформы граждан никто просто не спрашивал.

Не лучшим было и поведение бизнеса, например, при захвате больших кусков государственной собственности. Всем па­мятны чуть не ежедневные заказные убийства в ходе экономической войны в пору раздела этой собственности и тер­риторий влияния. Не намного лучше вы­глядят и нынешние захваты офисов и предприятий с помощью ОМОНа ... При­знание хищнического характера совре­менного российского капитала, более то­го, признание этого достоинством едва ли приближает нас к тому, что называют цивилизованным обществом. Что-то по­немногу утрясается, нормализуется, но до подлинно цивилизованных отношений еще так далеко.

Граждане оказались абсолютно бесправ­ными в ходе разрастающейся борьбы за землю в крупных городах, особенно в Москве. Десятки или сотни сюжетов с их протестами против строительства вмес­то или около их домов бензоколонок, других сооружений, резко ухудшающих экологическую обстановку и снижающих рыночную стоимость их жилья, были по­ казаны по телевидению. Но это не давало ничего. Префекты московских округов выводили против протестующих полки милиции с дубинками и собаками, как это случилось недавно в Бутырском районе Северо-Восточного округа. И строитель­ство начиналось. Голос граждан против этой наглости абсолютно бессилен, а су­ды еще далеко не часто выступают на их стороне.

Преодолеть «родимые пятна» или, лучше сказать, атавизмы социального дарвиниз­ма в нашей жизни оказалось совсем не просто. С ним не борются осознанно и целенаправленно, поэтому он и пережи­вает пору возрождения не столько в тео­рии, сколько в реальной жизни.

Растущее в силу этого расслоение обще­ства, когда темп роста числа миллиарде­ров превышает темпы роста заработной платы бюджетников, а децильный коэф­фициент (то есть разница в доходах 10 процентов наиболее и наименее обеспеченных людей) высок до неприличия (в европейских странах он раз в шесть меньше), наносит ущерб экономике и уг­рожает социальной стабильности в стране. Академик Роберт Нигматулин писал, что власть и ее идеологи никак не поймут важную теорему рыночной экономики: «Главный инвестор рыночной экономики сам народ, получающий сбаланси­рованную долю ВВП в виде оплаты труда». Если это так, народ способен оплачи­вать жизненно значимые товары и услу­ги по сбалансированным (покрываю­щим издержки производства и обеспе­чивающим инвестиции) ценам и создать двигатель экономики — покупательский спрос.

Правительство никак не вникнет в теоре­му, настойчиво повторяемую некоторы­ми экономистами: «Низкая оплата труда­ главный тормоз научно-технического прогрес­са». Если, скажем, учитель, врач, рабочий раз в год не могут слетать с семьей в от­пуск, то отечественная авиация не нуж­на. Становятся ненужными наши заводы, НИИ, КБ, авиационные вузы. Низкая оп­лата труда не побуждает к совершенство­ванию техники и технологий, тогда как дорогой труд стремятся заменить совре­менным машинным. Она, утверждает Нигматулин, не является экономией, ис­пользуемой для инвестиций, как в СССР в 1930 — 1950-е годы и в современном Ки­тае. В России то, что недоплачивается, проматывается на роскошь и вывозится за границу. Пора понять экономическую необходимость цивилизованного «передела» доходов (не собственности, а дохо­дов) в пользу основной части населения с целью достижения сбалансированности экономики.

Сознательно оставляю за пределами это­го размышления еще одну сторону темы: законы животного мира наиболее жесто­ко проявляются на войне, будь то война межгосударственная или гражданская. Это особая тема, но, думаю, никто не воз­разит и против того, что для нашей стра­ны — особо актуальная и

острая.

Сергей Шеховцов. Золотая клетка. 2004