Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

Международная премия основателю и директору Московской школы политических исследований Елене Немировской

Семинар

Тема номера

Концепция

Дискуссия

Свобода и культура

Личный опыт

Идеи и понятия

Горизонты понимания

Nota Bene

Наш анонс

№ 2 (37) 2006

Средний класс на Западе и в России

Александр Согомонов, академический директор Центра социологического образования Института социологии РАН

Насколько развит у нас средний класс? Можно ли его статистически посчи­тать? Являет ли он собой основу основ нашего общества? Есть ли у него устой­чивые качественные характеристики? Можно ли по отношению к нему при­менять глаголы, подобные «построить» или «создать»? Такие вопросы задают не только в современной России, на них пытались ответить на протяжении, по крайней мере, последних ста лет буквально в каждой стране, где разрыв с традиционностью и архаизмом происходил ре­шительно и необратимо, Но всегда ли и везде ли средний класс представляет собой одно и то же социальное явление? Не претендуя на развернутый ответ на этот вопрос, рассмотрим его хотя бы в первом приближении.

«Средний класс» относится к тому редкому типу услов­ных понятий, которые используются часто и, как пра­вило, без строгого смыслового наполнения. Однако ес­ли смысл понятия оказывается достаточно условным, то в интеллектуальных кругах, безусловно, должна су­ществовать негласная договоренность о его общем при­менении.

Пикантность ситуации с понятием «средний класс», на мой взгляд, заключается в том, что в нем непроясненным как раз остается его условный смысл.

При этом характерно, что, имея самое широкое хожде­ние в литературе и повседневной жизни, это словосоче­тание не приходит в противоречие с непроясненностью его значения: и публичная политика, и социальная на­ука, и публицистика, и журналистика словно заинтере­сованы в сохранении максимальной туманности значе­ния этого понятия. Не всегда, правда, очевидны мотивы этой заинтересованности.

Впрочем, говоря «средний класс», мы все же улавливаем нечто существенное для интерпретации современного общества и социальной идентичности отдельных групп населения. Сравнивая разные общества, мы часто судим об их зрелости именно с позиций степени развития в них среднего (средних) класса (ов).

Более того, складывается впечатление, что «средний класс» в нашем сознании оформился в виде клубка смыс­лов. С одной стороны, это научная категория, характеризующая «базовый» социальный класс любого общества современного типа. С другой — инструмент социального познания (описа­ния и интерпретации) модернизационной «троицы»: индивид — стратифи­кация — культура.

В среднем классе в этом смысле сходятся и идеологическая преднамеренность (так бы нам хотелось) и идеографическая реальность (так оно, по сути, исто­рически сложилось) любого современного общества.

Иными словами, его можно рассматривать и как социальный факт, и как социальный миф, и как терминологическую условность, и как плод соци­ологического воображения, и как строгий термин, и как познавательную метафору*. В результате экономисты, социологи, политологи и журнали­сты, рассуждая, как им представляется, об одних и тех же вещах, по сути толкуют об очень различных аспектах «среднего класса» в России*. При этом все они в равной мере претендуют на аутентичность исследования российского среднего класса и, как кажется порой, с равной степенью по­знавательного фиаско.

В результате по мере того как практически любое частное обращение в специальной литературе к теме среднего класса неизбежно страдает кон­цептуальной ограниченностью, публицистика, напротив, играет с этим понятием как с высоковалентной метафорой, годной для решения самых различных журналистских задач.

Время показало, что понятие «средний класс» — удобный и эвристичный сим­вол стабилизирующей общественной «середины» любого современного об­щества, в известном смысле выступающее его же метафорой. И не беда, что чаще всего эта середина не имеет четко прочерченных внешних границ и социально и культурно неоднородна. Для самоидентификации людей ма­гия среднего класса оказывается настолько притягательной, что использо­вание этого понятия как угодно и когда угодно не противоречит здравому смыслу, особенно в стране, где поколениями люди хотели быть с большин­ством, жить, чувствовать и поступать «как все»*. Но очевидно, что «средний класс» — это совершенно иной феномен, в сравнении с состоянием, в котором страстно желают себя ощущать наши соотечественники, приучен­ные ничем не выделяться и ориентироваться во всем на подобных себе.

Полноценной и теоретически корректной дискуссии о среднем классе в со­временной литературе по-прежнему не намечается. Одна часть исследова­телей без труда обнаруживает в сегодняшних российских условиях отчетли­во сформировавшийся, пусть даже и сильно потрепанный, но все же возродившийся после дефолта 1998 года средний класс (спор идет лишь о нюан­сах степени его зрелости и социальных масштабах). Часть аналитиков post factum приписывают качества среднего класса некоторым социальным слоям общества «реального социализма», утверждая тем самым универсальную природу среднего класса, не зависящего напрямую от политического режи­ма и типа культуры. Наконец, есть немало скептически настроенных уче­ных, не считающих возможным именовать российское общество «совре­менным» (в сравнении с западным) и на этом основании напрочь отказыва­ющих ему в ретроспективе и перспективе среднего класса.

Трудно принять сторону какой-то одной части этого академического диспу­та хотя бы потому, что во всех такого рода историко-социологических рас­суждениях о природе российского среднего класса каждый раз речь идет о принципиально несхожих явлениях (пусть даже и приписанных к «средин­ным», в социологическом смысле, социальным слоям общества).

В советские времена квазисредним «классом» можно было считать средний уровень партийной, административной и хозяйственной номенклатуры, как и высший слой идеологически «преданной» творческой интеллиген­ции. Принцип абсолютной политической лояльности предопределял тогда «срединность» их социального статуса. Все же остальные черты социаль­ного положения (доход, престиж, в меньшей степени образовательный ценз) были в полном смысле второстепенными по отношению к демонстрационному разыгрыванию преданности и служения Власти. Эти качест­ва «срединности» были социально (и даже физически) отчуждаемыми, что неоднократно демонстрировало советское государство, проводя все­возможные социальные «чистки».

«Простой советский человек», безусловно, никогда не был наделен ни сим­волами, ни чертами социальной «срединности» (да, пожалуй, и не стремил­ся к этому), но в своей воображаемой тотальности он и был обществом.

Те же слои советского общества, которые по своему статусу, доходам и престижу как-то выбивались из общего ряда «простых» людей (разрыв подчас достигал удивительных масштабов), чаще всего пытались по мере возможности скрыть свое истинное положение, симулируя свою статус­ную тождественность массам. Реальный социализм, как известно, культи­вировал принципиальный отказ от социальных крайностей. Поэтому об­щество реального социализма было скорее обществом с нарочитой асимме­трией статусов, в котором даже несмотря на публичную риторику «равен­ства» едва ли было место для неких легитимных социальных или даже символических «срединностей».

В сегодняшней России, когда социальная поляризация обрела зримые черты, рассуждения о среднем классе становятся и более легитимными, и более обстоятельными. Социальные крайности ощущаются нашим совре­менником куда конкретнее, и поэтому гораздо последовательнее выгля­дит его стремление к самопознанию через символы социальной и культур­ной середины, отождествляемой с нормальностыо. Сегодняшний дискурс се­редины, возможно, как раз и отражает массовый страх людей не выпасть из воображаемой нормальности.

Любопытно, что и в западной цивилизации исторический возраст этого по­знавательного стремления крайне невелик. Понятию middle class, как приня­то считать, немнагим более ста лет. В конце XlX столетия в Америке социаль­но-сословная структура индустриального общества достигла такого состоя­ния, когда социокультурная близость некоторых срединных сословий стала настолько очевидной, что и родовое понятие, объединяющее их, возникло вполне естественно и логично. Понятие middle class тогда описывало количественно немногочисленную группу высококвалифицированных профессио­налов, занятых доходной, престижной и, главное, перспективной с точки зрения развития тогдашнего буржуазного общества деятельностью.

Принадлежность к middle class необязательно требовала наличия значи­тельной частной собственности, но непременно предполагала относи­тельно высокий образовательный ценз и ощутимо высокий на общем фоне трудящихся масс уровень индивидуальных доходов* . Образование u доход (и культ профессионализма!), пожалуй, вплоть до нашего времени так и ос­тались главными характеристиками американского среднего класса.

В начале прошлого столетия понятие middle class было трансплантировано на европейский континент и с тех пор в европейских языках, как правило, используется в его оригинальной американизированной версии. Европей­ский middle class от американского ничем в то время принципиально не от­личался, за исключением, пожалуй, одного: в основе кристаллизации сред­него класса в Старом Свете лежал процесс социального и культурного сближения различных сословно-профессиональных групп, каждая из которых имела гораздо более длительную, чем в Америке, предысторию.

Новейшая история среднего класса на Западе демонстрирует одну очень важную закономерность социологического свойства. В наши дни происхо­дит сближение разных групп населения на основании их профессиональной принадлежности и имущественного критерия, однако для социальной кон­солидации (точнее, «классовой» солидарности) образуемого сообщества, бе­зусловно, необходимы внутренние, и прежде всего культурные, «скрепы». Эти искомые «скрепы» нащупывались методом проб и ошибок. Как по­рождение рациональной цивилизации средний класс видел себя в зеркале прагматических ценностей и материалистических критериев самооценки. И даже если ощущение «я — средний класс» индивидуально могло пе­реживаться и артикулироваться в достаточно широкой палитре смыслов, социальный конструкт «мы — средний класс» чаще отражал совокупность нескольких базовых ценностей конкретного исторического момента.

Стабильного и константного набора этих ценностей в истории западного среднего класса обнаружить нам вряд ли удастся. Даже такой показатель, как частная собственность (как, впрочем, и доход), здесь не только никогда не был главным и структурообразующим, но и, более того, по мере истори­ческой эволюции среднего класса он все больше маргинализировался. Схо­жая участь постигла и другой критерий «среднего класса» — профессиона­лизм, И если уже в исходный период его формирования мы не обнаружива­ем строгого кадастра профессий, отвечающих критериям «среднеклассовос­ти», то чем ближе мы подходим к нашему времени, тем более аморфной и всеобъемлющей становится профессиональная составляющая доктрины среднего класса (с середины прошлого века в него включаются уже не толь­ко интеллектуальные, сервисные, но и чисто рабочие занятия).

Одна часть социальных ученых и поныне предпочитает толковать фено­мен среднего класса исключительно в категориях удобной и привлека­тельной для миллионов людей идентификационной модели, где принадлежность к нему определяется исключительно волеизъявлением социаль­ного актора. Неслучайно многие социологические опросы показывают, что подавляющее большинство людей склонны сегодня интерпретиро­вать себя как «занимающих среднее положение» буквально во всем — в уровне жизни, в уровне притязаний, в профессионально-образователь­ном статусе, в уровне доходов и т.п., что вообще дает нам основание гово­рить о субъективном среднем классе. Возможно, именно мироощущение и умонастроение среднего класса выступают его главными составляющими, а уже после идет то, чего он реально добился в этой жизни.

Так называемые социальные реалисты все же попытаются навязать сред­нему классу обязательные «среднестатистические» черты, подобные иму­щественному цензу и/или наличию частной собственности. «Дом-маши­на-дача» — одна из возможных формул отечественного среднего класса (по крайней мере, в определенный исторический период его эволюции­ на заре российских реформ в 90-е годы). Таким образом, «среднеклассо­вость» для социального реалиста есть прежде всего материально измеряемое качество, а уже после — состояние ума.

Таким образом, конфликт двух подходов к понятию — налицо. Рассуждая о среднем классе, мы невольно выбираем между этими двумя принципи­ально несхожими методологическими подходами и каждый раз оказыва­емся заложниками односторонности своего анализа. А между тем общест­ва переходного типа именно в 90-е годы как никогда ранее актуализировали проблему корректного понимания социальной природы среднего класса. Между этими двумя методологиями трудно выбирать, в том числе и пото­му, что само общество впервые в истории человечества осознанно совер­шает выбор цивилизационного пути развития. И что здесь важнее — со­стояние ума или результативность человеческих биографий «по факту» — трудно сказать однозначно.

Для классического индустриального общества средний класс представлял собой чистое выражение нормальности (в социальном и культурном смыслах — этос срединности). Следование типичным биографическим об­разцам в сочетании с почтительным отношением (вплоть до подчеркнуто­го пиетета) к разделяемым в обществе ценностям жизненного и делового успеха (положение — деньги — молва и т.п.).

Чем богаче и в социальном смысле более зрелым становилось индустриаль­ное общество, тем большее число людей заполняло ряды воображаемого среднего класса. В итоге этос среднего класса заменил собой былое свойст­во раннебуржуазной добропорядочности: Так, пожалуй, нормы и ценности среднего класса стали наиболее полным и последовательным выражением всей культуры индустриальных обществ. Социальные группы, не следовав­шие нормам и ценностям среднего класса в этих обществах, чаще всего вос­принимались (и воспринимаются) как асоциальные и контркультурные.

В условиях постиндустриального общества кардинальным образом видо­изменяются модели жизненного пути, а посему и революционно транс­формируется само понятие «средний класс». Поскольку жизненные до­стижения человека становятся значимыми не столько и не только по сво­им результатам, а по тому, насколько самореализовалась личность, по­стольку и границы среднего класса определяются сегодня скорее степенью свободы жизненного выбора человека — в трудовой деятельности, в идентификационном поиске, в досуге ... Чистой срединности в сегодняш­нем обществе становится все меньше, причем повсюду — и на Западе, и в странах бывшего третьего мира, и у нас.

Для многих наших современников важны не столько строго замеряемые ре­зультаты (в частности, материалистические), сколько реализация принципа нестандартности жизненного пути. Установка на непохожестъ в известном смысле стала отражать этос «нового среднего класса», что, вполне естест­венно, приводит к размыванию исконной идеи среднего класса как социальной группы. Образцом же для представителя «нового среднего класса* высту­пает вечно ищущий доктор Фауст, но первый отличается от своего литера­турного прототипа тем, что он, безусловно, удовлетворен своим биографиче­ским поиском и превращает идею собственной жизни в произведение искусства. Эстетика жизни «нового среднего класса» становится фундаментом солидарности свободных и ответственных профессионалов XXI века.

Россия, как и другие развитые страны западного мира, переживает пере­ход к глобальному обществу, хотя в ней этот процесс сопровождается еще и сломом старой тоталитарной политической системы, планово-бюрокра­тического способа организации хозяйства. А посему установка на нестан­дартность жизненного пути человека приходит в ней в противоречие с практической сложностью реализации принципа свободы жизненного выбора человека. Бедность социальных условий порождает и бедность социального выбора.

«Средний» постсоветский человек поступает нестандартно скорее по во­ле обстоятельств. Поставленный в условия крайне узких возможностей жизненного выбора — в трудовой деятельности, в досуге и т.д., он по-прежнему оценивает свои жизненные достижения в старой шкале, то есть преимущественно по результатам своей активности. И к этим по старин­ке «простым» ожиданиям людей подстраиваются отечественные полити­ки, оттягивая момент перехода страны к статусу общества с широким со­циальным и культурным выбором.

Уже этого культурного конфликта возможностей и притязаний достаточ­но, чтобы понять, что сегодняшнее российское общество по ряду обозна­ченных выше причин скорее является обществом симуляционной срединности. В нем средний класс еще не может жить и чувствовать себя по-новому (нестандартно), но и в то же время не способен реализовать себя чисто ма­териалистически, то есть осознать себя как класс через результаты своих жизненных достижений (положение — деньги — успех — слава и т.п.). Отсюда понятно, что средний класс в масштабах всей России (а не только в пределах крупных мегаполисов) остается пока привлекательной утопи­ей: его уже не измеришь по-старому, а развиться по-новому ему мешают на­личествующие социально-политические обстоятельства.

Однако уже одного социального ощущения симуляционной срединности. как кажется, может оказаться вполне достаточно, чтобы оценить вектор ди­намики российского общества: «новый средний класс» в постсоветской России воспитывается вкусом к нестандартности жизненного пути челове­ка, пусть даже и сдобренным чувством политической лояльности. А посе­му «новый средний класс» неизбежно будет все меньше ориентирован на поддержание идеи державности государства и все больше склоняться к политике социальных изменений.

Константин Симун. Люди города (Чернобыль). Начало 1990-х