Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

XXI век: вызовы и угрозы

Дискуссия

Свобода и культура

Личный опыт

Идеи и понятия

Горизонты понимания

Nota Bene

№ 36 (1) 2006

О политических идеях начала XXI века*

Кристофер Коукер, профессор международных отношений Лондонской школы экономики и политических наук

В ХХ веке не было ни одной самостоятельной великой идеи. Но в ХХ веке были созданы технологии, с помощью которых воплоща­лись идеи XIX века. В Петербурге есть памят­ник Ленину на броневике — яркий символ то­го, что принес с собой ХХ век. Марксизм —идея XIX века, а ХХ век позволил ему реализоваться.

Главные идеи ХХ столетия — либерализм, социализм, фа­шизм — произошли из девиза Великой французской рево­люции «Свобода. Равенство. Братство». Часто забывают окончание этого девиза — «или смерть», а смерть очень важна. Миллионы людей отдавали свою жизнь в двадцатом веке за идеи девятнадцатого.

Сами по себе идеи не опасны, пока не становятся идеоло­гиями. Но именно идеи выводят людей на улицы, меняют правительства и выражаются в политических платформах и программах, которые и составляют идеологию. То есть идее нужен своего рода посредник, благодаря которому она выражается в форме идеологии.

XIX век породил три таких посредника: империализм, революцию и войну. Последней революцией ХХ века, сопоставимой по своим масштабам с предшествующими, была, на мой взгляд, революция в Иране, в ходе которой была свергнута династия Пехлеви. Войну же развитие технологий превратило в наши дни скорее в разновидность рыночной конкуренции. А что касается империализма, то хотя он и сохранился, но теперь уже в виде культурного империализма.

Прежде чем говорить об идеях XXI века, надо определиться с пониманием смысла исторических событий, участниками которых мы являемся.

Я лично считаю, и не думаю, что тут могут возникнуть сомнения, что начало XXI века относится к 1989 году, когда пала Берлинская стена и закончилась холодная война.

Когда это произошло, я был в Галвестоне — маленьком техасском городке — и должен был выступать перед Советом по международным делам. Тема моего выступления звучала так: «Холодная война: следующие двадцать лет». Мы говорили об этом 6 ноября 1989 года, а на следующее утро я включил телевизор и увидел, как люди разбирают Берлинскую стену...

Американский профессор Френсис Фукуяма предложил тогда свое понимание смысла нового века: концепцию «конца истории»; триумфа одной из идей XIX века — либерализма, и поражения двух других идей — социализма и фашизма.

Но известно, что социализм не умер, он возродился в антиглобалистских движениях, как, впрочем, и фашизм. Вспомним, что вначале он был чисто европейским изобретением, и сегодня вновь возник в европейской политике в форме ответа на вызовы исламофашизма, а точнее, терроризма.

Но вернемся к Фукуяме.

В современном западном мире много ценного, при этом я имею в виду достижения в области материального благополучия людей, их здоровья, свободы. Но, к сожалению, неотъемлемой его чертой продолжает оставаться отчуждение. Мы отчуждены от самих себя и поэтому выглядим нередко в глазах окружающих неадекватно. Приведу пример. Один канадский журналист во время гражданской войны в Югославии спросил хорватского телохранителя, почему тот убивает своих сербских коллег. И получил ответ: «Потому что они курят другие марки сигарет». Канадец возразил, что это не слишком веская причина убивать людей. «Так они же считают себя выше нас», — ответил тот. Когда же и эту причину журналист назвал не слишком убедительной, хорват сказал: «Конечно, для вас мы все дерьмо»! В этом состоит современное отчуждение: а кто ты на самом деле в глазах других?

Сама же концепция отчуждения была сформулирована еще в начале XIX века Гегелем, который писал, что его суть заключается в специфическом отношении человека к созданной им реальности, и, следовательно, он отчужден от других людей не по биологическим, а абстрактным причинам. Тогда как настоящая причина отчуждения — в недостатке свободы. То есть преодоление отчуждения, он видел скорее в теоретическом осознании его неистинности, что и доказала, по его словам, Французская революция: человек может освободиться от тирании.

Маркс предложил иной подход. Он заявил, что главная причина отчуждения состоит в отчуждении условий труда от самого человека, что рабочему противостоят в отчужденной форме в качестве капитала не только материальные, но и интеллектуальные условия его труда. Мы работаем на других людей и поэтому отчуждены от самих себя, а когда будем работать на себя, тогда все обретут настоящую человечность и станут равными.

Великие идеологии XIX века предлагали, по существу, путь преодоления отчуждения через изменение человеческой природы, так как люди верили, что они могут быть более совершенными и счастливыми. Гегель и Маркс секуляризировали христианство, и их политические идеи превратились со временем в разновидность политических квазирелигий, обещавших человеку достижение счастья уже в этом мире. Но есть большая разница между словами Декларации независимости CIIIA — первого в истории политического документа, в котором говорится о праве человека на счастье, и, скажем, той же марксистской доктриной, согласно которой оно может быть завоевано в результате классовой борьбы, не говоря уже о фашизме.

Самое существенное в произошедших к настоящему времени переменах состоит в том, что ни одна идеология больше на это не претендует. Все они обещают улучшить условия нашего существования, по крайней мере, в трех областях. Во-первых, создать более цивилизованный международный порядок. Во-вторых, улучшить окружающую нас экологическую среду и тем самым сохранить наше здоровье и, в-третьих, обеспечить сосуществование разных культур в обществе. Вот, собственно, три главные современные идеи на Западе, появившиеся после Освенцима и ГУЛАГа, показавших, к чему приводит стремление политиков по расовым или классовым основаниям создать более совершенного человека.

Почему я напоминаю об этом? Потому что проектировщики Освенцима и ГУЛАГа исходили в свое время из идеи так называемого объективного преступления, в соответствии с которой можно было считать, например, еврея или цыгана преступником, только потому что они родились евреем или цыганом или были классовыми врагами и поэтому подлежали уничтожению, даже если не совершили ни одного преступления в своей жизни. Но все равно «объективно» они были виноваты хотя бы в том, что отличались от массы других.

К счастью для нас, европейцев, сегодня ни одно наше правительство не подписывается под идеей «объективной преступности», не разделяет ее. Однако существуют серьезные негосударственные силы, которые под ней подписываются. Самая знаменитая из них — «Аль-Каида». Она воюет с Америкой, не делая различий между американским государством и американским народом, считая, что уже само рождение человека в Америке делает его объективно виновным. Так что идея не умерла. И до цивилизованного международного порядка нам еще далеко.

Вторая современная идея — экологическая, связанная напрямую с нашим здоровьем, когда предпочитают не думать о человеческой душе. Сегодня мало кто говорит о душе. Так же как ни один европейский политик, независимо от партийной принадлежности, не говорит о Боге.

О чем это свидетельствует? Вспомним Евангелие, где говорится о «вечной жизни». В наши дни большинство людей в Западной Европе считает, что со смертью все заканчивается. Поэтому все, чего раньше ждали от вечности, сейчас хотят получить в этой жизни. Отсюда — одержимость западных людей своим здоровьем и долголетием. Политики всех партий добиваются избрания, главным образом играя на проблемах улучшения качества жизни. Все стараются доказать, что будут лучшими менеджерами в решении этих проблем.

За последние годы колоссально изменилась медицина: теперь она занимается не столько ремонтом поврежденных человеческих тел или умов, сколько укреплением тела. Огромными темпами развиваются пластическая хирургия, фармакология — все, что укрепляет здоровье и улучшает физическое состояние человека.

Разумеется, это исключительно важно, когда предпочтение отдается настоящему, а не будущему. Когда утопия отброшена, и люди хотят жить здесь и сейчас. В XIX веке мечтали о будущем. Тогда полагали, что жизнь может быть жестока с тобой, но у твоих детей она будет лучше. Теперь речь идет о том, что жизнь должна быть лучше для всех и прямо сейчас.

Все это и приводит к бунту антиглобалистов против чрезмерного материализма. Антиглобалисты протестуют прежде всего против потребительства. С 1950-х годов потребление стало самым важным в нашей жизни — даже в Советском Союзе. Когда Никита Хрущев в 1959 году во время визита в CIIIA произнес знаменитое «Мы вас закопаем», он имел в виду, что СССР завалит Запад не ракетами, а потребительскими товарами. Что он выиграет холодную войну, обогнав Соединенные Штаты по уровню производства и делая такие товары, которые будут востребованы во всем мире. Хрущев основывался на прогнозах своих экономических советников, по расчетам которых к 1970 году советский ВВП должен был сравняться с американским, а к 1980-му превзойти его почти вдвое.

Этого не случилось. США выиграли в потребительской гонке. Многие люди, выходившие на улицы Лейпцига и Праги в 1989-м, разбиравшие Берлинскую стену и рушившие коммунизм в Восточной Европе, были мотивированы желанием жить как на Западе.

Потребительство сейчас подчиняет себе и религию, а ее адепты охотно используют язык рынка. Мой любимый пример — Универсальная Церковь Царства Божия в Бразилии. У нее есть свой веб-сайт, своя телевизионная сеть, свои мыльные оперы, свои рок­группы и даже собственные чековые книжки. Это не Иисус, который спасает; это Иисус, который платит дивиденды за веру. В этом состоит «конец истории». Нашу историю теперь творит рынок. Язык и законы рынка определяют образ политического мышления, видение будущего, превращение идей в идеологии. И естественно, что это вызывает протест. Антикапитализм никуда не ушел, социализм не исчез, он возродился на Западе в новой форме — антиглобалистского движения.

Одно из главных обвинений антиглобалистов в адрес капитализма — коммерциализация политики, коммерциализация жизни, коммерциализация тела. Не говоря уже о клонировании, генетических экспериментах, новых лекарственных препаратах и т.п., что тоже порождает протест, который соединяется с протестом против глобального неравенства.

В антиглобализме возродился центральный тезис социализма о том, что богатые богатеют, а бедные — беднеют. Сравнение социализма и антиглобализма вообще весьма интересно. Антиглобалисты используют для коммуникации и организации своих акций Интернет, подобно тому как в конце XIX века для создания рабочих организаций использовались листовки.

Но есть и существенное различие. Социализм в основе своей — движение бедных. Антиглобализм — движение в защиту бедных. Глобальное сознание есть продукт глобализации, продукт Интернета, а социализм был продуктом капитализма. В этом проявляется парадокс: любая идеология после своей победы порождает критиков. И Фукуяма был прав, когда писал, что либерализм победил, но, победив, он породил не только критиков-антиглобалистов, но и тех, кто готов сокрушить его.

Тем самым я перехожу к третьей современной идее — о сосуществовании культур. Возможно ли такое сосуществование в принципе, учитывая воинственную позицию сторонников исламского фундаментализма?

Последователи ислама верят, что «братство уммы» радикально отличается от остального мира. Эту идею трудно понять с позиций европейского универсализма, отрицающего наличие качественных различий между людьми. В годы Французской революции была принята Декларация прав человека и гражданина, провозгласившая равенство всех людей. На этом принципе основан базовый документ современного универсализма — Всеобщая декларация прав человека ООН, принятая в 1948 году. Ее тогда отказались ратифицировать восемь стран. Только что принявшая систему апартеида ЮАР, которая не согласилась с принципом расового равенства. СССР и другие социалистические страны не приняли идею политических прав и свобод. И была еще одна не присоединившаяся к Декларации страна, на которую в 1948 году никто не обратил внимания — Саудовская Аравия. Ее не устроила статья 18, которая признавала право на изменение религии.

Умма не позволяет менять ислам на любую другую веру. (В этом смысле фетва против Салмана Рушди была издана не против христианина или буддиста, позволившего себе выпады против Пророка, а против мусульманина-отступника. Рушди — не верующий мусульманин, он атеист, но в глазах исламистов нельзя перестать быть мусульманином.)

Повторяю, никто на это не обратил внимания в 1948 году, поскольку никого тогда не волновала религия. Со времен Просвещения к религии относились как к пережитку, который вот-вот исчезнет. Никого также не волновала и Саудовская Аравия. Религия считалась аномалией, Саудовская Аравия — анахронизмом. Но религия вернулась и стала одной из движущих сил XXI века — в виде исламского фундаментализма.

Исламский фундаментализм — последняя сохранившаяся политическая религия в наши дни. Он во многих отношениях похож на фашизм и коммунизм. Это касается понимания добра и зла, понятия о верных и неверных. Он несет в себе мессианское начало и стремится к завершению истории путем создания всемирного халифата. Фундаменталисты верят в джихад, войну против неверных как в средство достижения своей цели и потому одобряют террор.

В романе одного американского писателя рассказывается о событиях в Бейруте начала 1980-х годов, когда появились первые террористы-самоубийцы. Главная героиня романа — американская кинодокументалистка, снимающая фильм о похищениях западных бизнесменов террористами. Она встречает одного из террористов, который говорит ей: «То, чего вы на Западе достигаете работой, мы на Ближнем Востоке добиваемся террором».

Террор может быть важной силой истории, но он мешает каждому из нас делать свою собственную историю. Террор — это валюта тех, кому не хватает могущества. Известный афоризм гласит: «Власть развращает, а абсолютная власть развращает абсолютно».

Тоталитаризм XX века подтвердил это более чем наглядно. Но в наше время точнее будет сказать, что развращает безвластие, а абсолютное безвластие развращает абсолютно. Негосударственные акторы начала XXI века направляют энергию безвластных не на труд и созидание, а на террор.

На последней странице упомянутого романа описывается, как героиня стоит у окна бейрутского отеля и видит в отдалении какие-то вспышки — начало обычной для Бейрута вечерней перестрелки. И думает о том, что это похоже на вспышки фотоаппаратов, что терроризм — это искусство быть замеченным. Он драматичен, символичен и театрален. Сила бессильных выразительна. Терроризм предназначен не для достижения цели, а для привлечения внимания. Истинное значение атаки на Всемирный торговый центр — это театр и одновременно трагедия.

Существует грамматика убийств, и она различна для властвующих и безвластных. Властвующие убивают для достижения каких-либо целей и стремятся при этом свести к минимуму ущерб для себя и сводят к минимуму человеческие потери. Для безвластных главное — нанести как можно больший ущерб, убить как можно больше людей; продемонстрировать свою жестокость: взорвать себя при большом скоплении народа, отрезать голову заложнику перед видеокамерами и т.д. Эти две силы ведут себя по-разному, ставят разные цели и мечтают о разном.

Но не менее опасна сама идея исламизма, которая также порождает конфликты. Исламистов беспокоят правила жизни людей — соблюдение ритуалов, еда, образ жизни. Им трудно жить в мире, где, как они считают, господствует Запад и какая-то «глобализация» разрушает их культурную идентичность. Хотя на самом деле глобализация как раз способствует культурному разнообразию, но исламисты тоже считают ее угрозой.

Конечно, важен тот факт, что 40 процентов мусульман сегодня живут за пределами исламского мира, в основном на Западе. Существуют и другие религии, имеющие строгие социальные запреты, например иудаизм. Но евреи живут внутри других сообществ в течение двух тысяч лет, и они выработали способы согласования универсальных норм со своими запретами. У мусульман такого опыта нет, они только недавно столкнулись с такой проблемой.

Что это, столкновение цивилизаций? Нет, поскольку сталкиваются не ценности, а нормы. Между ценностью и нормой существует большое различие. Ценности всех цивилизаций, существующих сегодня, сформировались, по меньшей мере, две с половиной тысячи лет назад. Все религии или такие верования, как конфуцианство и даосизм (которые фактически не являются религиями), разделяют в сущности одни и те же ценности, но по-разному их интерпретируют. Отсюда — разные требования к хорошему христианину, хорошему мусульманину, хорошему конфуцианцу и т.д. Различия обусловлены во многом разными социально-экономическими условиями. Требования к «хорошему христианину» в досовременном мире были не такими, как стали в современном, а в постсовременную эпоху меняются снова.

Ценности остаются теми же, а способы их интерпретации меняются. Это относится и к исламскому миру. Если в парламентской Турции обсуждается отмена всякого наказания за супружескую неверность, то в Афганистане при талибах неверных жен публично расстреливали на стадионе. И когда корреспондент Си-эн-эн спросил у талибского лидера, не стыдно им использовать таким образом свой единственный стадион, тот ответил: «Стыдно. Международное сообщество должно помочь нам построить второй стадион. Тогда на одном мы будем играть в футбол, а на другом — устраивать казни». Что это — свидетельство о ценностях ислама? Нет, скорее мнение человека из досовременного государства с соответствующим пониманием ценностей.

Кстати, при обсуждении вопроса о вступлении Турции в ЕС многие считают политически более корректным говорить о проблемах с исламом, чем о нищете анатолийских деревень. Конечно, крестьяне в этих деревнях думают так, как их научили родители. Но это вопрос, относящийся не к ценностям, а к социально-экономической реальности. Нормы и ценности легко перепутать между собой, но это разные вещи.

Можем ли мы изменить человеческое поведение (не природу человека, а только его поведение) к лучшему? Можем ли мы сделать демократию более безопасной? Можем ли осуществить проект демократизации «Большого Ближнего Востока»? Можно ли использовать войну как средство для экспорта наших норм поведения другим народам? В XXI веке, возможно, уже нельзя, и события в Ираке служат явным доказательством этого, хотя в XX веке так делали.

В романе Марка Твена «Янки при дворе короля Артура» рассказывается об американце XIX века, оказавшемся в Британии VI века. Как хороший американец, воспитанный в духе либеральных идей, этот герой пытался превратить Британию в хорошее по меркам XIX века общество. Но из всех его попыток ничего не вышло, и все закончилось большой кровопролитной битвой, в которой рыцари Круглого Стола были перебиты из огнестрельного оружия. Интересно, что ни в одной голливудской экранизации романа (а их было четыре) эту битву не показали, хотя в этой главе заключена главная идея романа: попытка силой навязать людям хорошее ведет к разочаровывающим результатам. Почему? Потому что если обществу навязывают правила, которые оно не может принять по социально-экономическим причинам, оно не выживает.

Впрочем, несмотря на мое критическое отношение к политике США, должен сказать, что, на мой взгляд, новые политические идеи могут родиться именно в Америке, а не в Европе. Причина в том, что американцы соединяют современность и религиозность. Америка — не агрессивно секулярное общество, она религиозна. Причина в американской конституции, обещающей гражданам свободу религии и свободу от религии. Очень важное сочетание: свобода от государственной церкви и свобода исповедовать любую веру. В этом причина того, что у американских мусульман гораздо меньше трудностей в приспособлении к местной жизни, чем у многих мусульман в Западной Европе, воспринимающих себя «чужими» и отброшенными на обочину жизни. И именно поэтому среди них так легко вербовать террористов.

Дискуссия

Тимур Алиев, главный редактор газеты «Чеченское общество», Республика Чечня:

— У меня не вопрос, а комментарий. Когда вы говорили о том, что есть разница между ценностями и нормами, вы сказали, что это сложный вопрос и поэтому легко поддаться искушению их перепутать. Но когда сопоставляли западные ценности и ислам, на мой взгляд, вы сопоставляли несопоставимое, а именно, с одной стороны, религию, а с другой — демократические ценности. И то же самое произошло, когда говорили о шариате и христианстве, то есть поставили в один ряд судебную систему и религию. На мой взгляд, это не совсем правильно. И еще, вы сказали, что война с неверными — это джихад, но джихад бывает трех видов: джихад словом, джихад действием и военный джихад. Но у нас предпочтение отдается всегда джихаду словом. То есть он считается более действенным. Так что джихад — это не обязательно какое-то убийство, а тем более не террор.

Татьяна Горкунoвa,президент Клуба слушателей и выпускников екатеринбургского отделения Школы публичной политики:

— Г-н Коукер, существуют ли, на ваш взгляд, пути обеспечения равенства культур различных народов и сохранения национальных культур в XXI веке при ярко выраженной тенденции к культурному космополитизму?

Наталья Елисеева, ведущий специалист информационно-аналитического отдела администрации г. Пензы:

— Вы очень интересно рассказали про различные идеи и религии, а верите ли вы, что в будущем останется только одна религия. И выбрали ли вы для себя какую-то одну идею, которую бы взяли с собой в XXI век?

Дмитрий Потапов, координатор региональных программ института «Общественная экспертиза» (Астраханская область):

— Скажите, пожалуйста, каковы причины возникновения ислама полторы тысячи лет назад? Ваша точка зрения.

Елена Немировская, директор-основатель Московской школы политических исследований:

— А почему возникло христианство две тысячи лет назад? Вы не задумывались над этим вопросом? (Смех в зале.)

Заурбек Мальсагов, председатель регионального отделения политической партии «Яблоко», Республика Ингушетия:

— На самом деле, у меня противоречивые мысли в связи с вашим выступлением. Я склонен, конечно, как мусульманин, думать иначе. Дело в том, что на протяжении последних десятилетий, после того как Израиль вытеснил Палестину, те страны не могут не вести свои так называемые боевые действия. Ну что вы хотите от людей, которые выражают таким образом свой протест. И потом, меня вообще удивляет ваша фраза об «исламском фашизме». Елки-палки, я первый раз это слышу. Вы, пожалуйста, не ставьте весь ислам на одну доску, в результате этого только нагнетается истерия.

Алексей Клешко, депутат Законодательного собрания, Красноярский край:

— У меня тоже небольшой комментарий, но вначале я хотел бы поблагодарить г-на Коукера за замечательную лекцию.

Понятно, что Кристофер говорил об очень острых вещах, для России особенно острых, воспринимаемых нами, естественно, по-другому. Но я бы предпочел в этом случае комментировать его выступление, учитывая, что это человек из другой культуры и с другим опытом. И если вы услышали слово «фашизм» рядом с выражением «исламский фундаментализм», то вспомните, что говорилось про фашизм как проявление исламского радикализма и одновременно европейского на него ответа, тоже приравненного к фашизму. И в этом смысле, ну, давайте все-таки пытаться воспринимать то, что мы слышим, адекватно. И, кстати, не забудем, что человек приехал к нам из Лондона, где две недели назад были совершены террористические акты.

Елена Немировская:

— Леша, спасибо. Это очень важно, поскольку мы говорим об идеях, о жизни идей. Если не получается, то вопросы лучше не задавать. Типа — почему родился ислам? Я прошу открыть книжки и почитать. Есть несколько мировых религий, и если мы причисляем себя к одной из них, это не значит, что другие религии не должны существовать. Они будут существовать. Как научиться жить не в экстремальных ситуациях и как действительно войти в мир современности — вот проблема, над которой мы должны думать. Обиды существуют везде, давайте думать, как из этого выходить, обсуждая генезис идей и их жизнь в современной культуре.

Кристофер Коукep:

— Вначале о ценностях. На британском телевидении появилась программа, которая называется «Война миров» (как роман Герберта Уэллса и фильм Спилберга с участием Тома Круза). Но можно ли на самом деле говорить о войне миров, войне цивилизаций? Исторические свидетельства того, что главные конфликты происходят между цивилизациями, не так просто найти, тогда как внутри цивилизаций острых столкновений было множество. Я знаю единственный исторический пример конфликта цивилизаций — вторжение испанцев в Новый Свет в начале XVI века. Причиной конфликта стало то, что они встретили совершенно чуждый для себя мир, слишком географически удаленный, а потому никак не связанный с привычной для европейцев культурой и религией.

Что же касается привычных для нас ценностей, то они не слишком изменились за последние две с половиной тысячи лет. Гениальному философу Ницше принадлежит очень точное изречение: все религии исходят из того, что Бог интересуется нами в той же мере, в какой мы интересуемся им. Это главное для любой гуманистической религии — вера в то, что Богу мы и в самом деле интересны. А вот для ацтеков такое понимание было чуждым. Другая общая черта религий Старого Света — антропоморфизм. Боги всегда представлялись нам в человеческом или похожем на человеческий облике. Боги ацтеков ничуть не похожи на людей. Вот в этом случае можно говорить о столкновении цивилизаций.

Что же касается цивилизаций Старого Света, то здесь я не вижу существенных ценностных различий. Например, человеческая жизнь. Часто говорят, что, скажем, китайцы не считают жизнь человека ценностью. И когда китайские руководители требуют возвращения Тайваня, они действительно официально заявляют, что для освобождения этого острова готовы пойти на уничтожение всех, кто там живет. А вот представить себе, чтобы какой-нибудь западногерманский политик до 1989 года требовал освобождения Восточной Германии от коммунизма ценой уничтожения всех, кто живет в ГДР, невозможно. Но тут дело не в ценностях, а в концепции гражданства, утвердившейся в Европе XIX века. И должен сказать, что китайские руководители тоже начинают ею интересоваться. Они озабочены слабостью своего общества и причину слабости видят в моральном вакууме, потому что люди перестают верить в коммунизм. Так что отношение к ценности человеческой жизни, возможно, изменится и в Китае, когда в этой стране начнут обсуждать проблемы гражданского общества, неразрывно связанного с понятиями гражданства и гражданина. Уверен, что если этот проект получит развитие, то лет через 30 мы будем говорить с ними на одном языке.

Ценность человеческой жизни — не только религиозная, политическая или философская идея, это еще и конкретно-историческое понятие, смысл которого определяется конкретной ситуацией. Сегодня его определяет нация-государство (европейское изобретение) и предшествующая ему концепция гражданства.

Космополитизм. Это великая идея и слово, которое широко используется в институтах и университетах всего мира. Но оно может быть опасным! Космополитизм был придуман немецким философом Иммануилом Кантом. Его концепция основывалась на «категорическом императиве» — надо относиться к человеку как к самоценности, а не как к средству. Исключение он делал только для одной группы людей — для евреев, поскольку иудаизм не является универсальной религией. Кант был под большим впечатлением от ислама; он считал, что в мире есть две великие прозелитические религии — христианство и ислам: у мусульман есть джихад; у христиан были крестовые походы. Что же касается иудеев, то Кант, исходя из принципов космополитизма, считал возможным их преследование. Его доводы отличались от нацистских и других распространенных в антисемитских кругах резонов (сомневаюсь, чтобы нацисты читали Канта): причину он видел в принципиальном неуниверсализме иудаизма.

Что же касается конфронтации Запада с исламом, то ее причина в стремлении ислама к расширению, к установлению своего доминирования в мире. Именно это — проблема сегодняшнего дня. Но важно различать три типа или облика ислама. Первый — ислам как таковой. Второй тип — исламизм, пытающийся сделать религию широким политическим движением. Третий — исламский фундаментализм, стремящийся сделать это движение политической религией, направленной на исправление человеческой природы (не в следующей жизни, а в этой). Это различение не всегда очевидно, его не так просто провести, но оно обязательно должно быть проведено. Если этого не сделать, то «столкновение цивилизаций» станет самосбывающимся пророчеством.

Наталья Лосева, директор Дирекции интернет-проектов Российского агентства международной информации «РИА Новости»:

— Я хочу сказать, что за время моего пребывания в Школе Крис Коукер — это, пожалуй, одна из самых ярких наших звезд и для меня его выступление каждый раз событие. Спасибо большое.

Мне кажется, что проблема еще и в том, что не очень правильно и, наверное, не безопасно подходить к актам терроризма, смотреть на них с наших привычных позиций: межконфессиональных, политических или коммерческих конфликтов. На мой взгляд, во всем том, что сейчас происходит, а идет настоящая информационная война, все это явный признак гуманитарной катастрофы, и мне кажется, что этот вопрос сейчас наиболее актуальный. Как об этом говорить, как все это освещать? Ведь нельзя, скажем, в той же Англии запретить Би-би-си до особого распоряжения называть произошедшее 7 июля в Лондоне терактом. Или запретить выйти в эфир носителю той или иной радикальной точки зрения. Хотя как продюсер я понимаю, что, для того чтобы поднять свой рейтинг, мне было бы достаточно показать, допустим, по телевидению фотографию террориста даже без комментария. Вопрос в том, каким должен быть такой комментарий, когда нельзя что-то показывать и одновременно нельзя молчать. Это и есть наша общая гуманитарная проблема.

Армен Ашотян, председотель молодежной организации Республиканской партии Армении:

— Я хотел бы сказать об исламе как представитель страны, который живет в исламском окружении, и подчеркнуть, что никаких проблем у мусульман с христианами не возникает. Когда мусульмане-турки резали армян, то те же самые мусульмане — арабы и иранцы — их спасали. То есть проблема здесь не религиозная и заострять ее сегодня — значит делать кому-то пиар. И второе, мне кажется, что христианство — это самая аполитичная религия. Вспомните фразу «Богу богово, а кесарю кесарево».

Юрий Сенокосов, директор издательских программ Московской школы политических исследований:

— Свое выступление Крис закончил надеждой, что, возможно, в Америке появятся новые политические идеи, которые помогут избежать «столкновения цивилизаций». Скажу несколько слов по этому поводу.

Я думаю, нам не стоит забывать, что существует несколько мировых личностных религий. Именно личностных, потому что любая религия — это религия личного спасения. Буддизм, христианство, ислам — все эти религии когда-то, с помощью разных ритуалов и опираясь на разные философские традиции, стали практиковать свой идеал веры в бессмертие души, а их последователи создали институты, предназначенные для духовного руководства верующими. Но случилось так, что лишь в Европе поиск «бессмертия души» или «вечной жизни» привел со временем к тому, что здесь была, не только провозглашена, как выразился докладчик, свобода от религии, но и стало утверждаться толерантное отношение к другим религиям.

В этом смысле современная западная цивилизация уникальна: если она что-то и «навязывает» остальному миру, то столь же открыта к нему, и именно эта открытость — основа возможного, в том числе и политического, диалога с исламским миром. Глобализация — процесс естественный, но сложный и многомерный. Чтобы вписаться в него и не только пройти с наименьшими потерями для всех участников, но и извлечь максимальное преимущество, нам надо учиться думать в долговременной перспективе с позиций универсальных ценностей мировых религий.

Перевод с английского Юрия Гиренко

Пауль Цитроен. Метрополис. 1923Жозе Манюэль Баллестер