Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

XXI век: вызовы и угрозы

Дискуссия

Свобода и культура

Личный опыт

Идеи и понятия

Горизонты понимания

Nota Bene

№ 36 (1) 2006

Этнос, нация и национализм

Евгений Барабанов, философ

С самого начала хочу предупредить: я не знаю, что такое «гражданская нация». Но для меня, очевидно, что в настоящее время в России формируется новый политический дискурс, о котором я скажу позже. Итак, допустим, что есть некий этнос, есть нация и есть естественные предпосылки для формирования соответствующего «изма». Или, другими словами, для появления теории национализма, основу которой составляют некие краеугольные камни: национальные интересы, национальная идентичность, национальная культура, национальное государство. То есть речь идет об очевидных идеологических феноменах. Поэтому стоит проверить прочность этих краеугольных камней, чтобы лучше понять: а чем мы, собственно, занимаемся, когда строим современное государство? При этом будем держать в уме проницательное предупреждение русского философа и писателя Василия Васильевича Розанова о том, что филологические ошибки бывают нередко источником ошибок политических.

Начнем с этноса и нации. Первое слово — греческое, второе — латинское. И обозначают они, казалось бы, одно и то же — «народ». Этнос — народ и нация — народ. Однако в науке слово «народ» не используется. Прежде всего, в силу его многозначности: под «народом» понимается множество самых разных значений. Население государства — это народ; жители страны — народ (притом что можно сказать: «в России живут разные народы»): представители национальности и народности, скажем, «северные народы / народности» — тоже народ; трудовая масса населения — трудовой народ; выходцы из народа — тот же народ. Или простое скопление людей, когда мы говорим, например «в зале много народу», «при всем честном народе», «ну и народ». Простонародье — тоже народ; в русской литературе девятнадцатого века простонародье нередко выступало в значении «настоящий», «подлинный» народ и противопоставлялось другим социальным группам как «псевдонароду». Сюда же относятся и всякого рода поясняющие характеристики. Так, историки в недавнем прошлом любили писать о «народных движениях» и «народных восстаниях». Те же характеристики — в статусных обозначениях, таких как «народный артист», или в словосочетании, например, «народное торжество». Таким образом, слово «народ» принадлежит множеству смысловых регистров: от бытовых, повседневных до художественных и теоретических. К слову «народ» апеллируют и образы личной или групповой идентичности, и стратегии политической мобилизационной пропаганды.

Конечно, бросающаяся в глаза перегруженность одного слова многозначностью имеет исторические предпосылки. И я хотел бы о них напомнить. А именно — подчеркнуть следующее. В древнегреческом языке, с которого когда-то переводили Священное Писание на старославянский язык, нашему слову «народ», которым переводчики пользовались наряду со словами «люди», «племя» «род», «языки», противостояло пять греческих. И самое любопытное, что четыре из них выступали в качестве эквивалентов древнерусскому «народ». Например, что обозначало слово «охлос»? Для древних греков это была толпа, чернь, массовое сборище, к которому можно прибавить слово «кратия». Отсюда власть черни — охлократия. Или другое слово — «демос». Тоже народ, но уже в смысле граждан, народного собрания. «Лаос» — третье слово, тоже народ; это либо полчище, либо просто множество людей, публика. Когда сегодня о прихожанах в церкви говорят «миряне» — имеются в виду «лаики». Четвертое слово «плетос» — население, народные массы, люди. И,наконец, еще одно, пятое слово: «этнос» — племя, народность, род, порода; или — язычники, так христиане называли всех тех, кто не принадлежал к «народу (ла6с) Божьему», к церкви.

В старославянском и древнерусском языках «этносу» соответствуют «племя», «языки», «род». То есть в древнерусском «народ» (народ) это то, что после рода, после племени: то есть «демос», «лаос», «охлос», «плетос» и — самое главное, первое значение — «антропои»: «человеки», homines, люди. Но не «этнос». Греческому слову «этнос» соответствовали «племя» «род», «языки». И вот, если мы теперь откроем Толковый словарь Владимира Даля, то обнаружим, что ко второй половине XIX века русское слово «народ» вобрало в себя все, что у греков именовалось по отдельности (цитирую): «люд, народившийся на известном пространстве; люди вообще; язык, племя; жители страны, говорящие одним языком; обыватели государства, страны, состоящей под одним управлением; чернь, простолюдье, низшие, податные сословия; множество людей, толпа».

В латинском языке — обратное; здесь дифференциация, сходная с греческим разведением и закреплением смыслов средствами отдельных слов. Populos— народ, простой народ, народность, общество. А vulgus—уже что-то «вульгарное»: толпа, чернь, простонародье. Или plebs (от греч. «плетос») — тоже толпа, народная масса, простой народ. В Древнем Риме была масса свободного населения, и хотя это были не рабы, первоначально они не пользовались политическими правами, в противоположность патрициям. Или слово gens(gentis) — род, родовая община, племя, народность, то есть то, что имеет отношение к происхождению, к наследованию каких-либо признаков.

И наконец, natio. Существительное от латинского глагола nascor — рождаться, происходить от кого-либо, возникать, начинаться. Слово многозначное: это и народ в смысле рода, рождения, происхождения, племени, и народность, класс, сословие, и — народ, который содержит в себе племена и народы.

Поскольку русский язык принял и использует без перевода и греческое слово «этнос», и латинское «паtiо», следует иметь в виду не только их первичные значения, но также и последующие трансформации.

И здесь мы должны отметить: в Средние века, в эпоху Ренессанса и в первые века Нового времени слово «нация» не обозначало народ той или иной страны; для этого пользовались словом Pupulus (англ. people, франц. peuple, ит. popolo). Под «нациями» имелись в виду землячества. В средневековых университетах «нации» выступали в качестве классификационных групп: например, к галльской нации относили выходцев из Италии, Испании, Греции, тогда как бургунды, норманны и валлоны причислялись к пикардийской нации. Либо под «natio» — еще одно значение — понималась «высшая часть общества», светская и духовная аристократия. И только во времена Великой французской революции членами нации стали называть себя представители третьего сословия, а все остальные нацией не были.

Таким образом, термин «нация» в тех значениях, в каких мы его употребляем сегодня, появился достаточно поздно. Во всяком случае, новые значения были зафиксированы словарями около 1830 года. Поэтому естественно спросить: что же такое произошло, что позволяет нам говорить о чем-то новом: вначале был «народ», а потом появилась некая другая величина и народ стал называться «нацией»? В чем состоит различие? И по какому признаку определилась та более широкая общность, принадлежность к которой характеризовала это различие?

Коротко, совсем схематично, остановлюсь на двух предшествующих новым значениям слова natio моделях надплеменной общности, сформулированных еще в античности.

Первая модель основана на принципе культуры. Достаточно ярко ее сформулировал философ и ритор Исократ (436 — 338 до н. э.), ученик Сократа. Его основной тезис: эллинами называются не те, кто имеет общее с нами происхождение, а те, кто участвует в создании нашей культуры. То есть определяющим является не этническое происхождение, но общие ценности воспитания, культуры. Эллинами становятся в той мере, в какой эти ценности усваиваются, определяют образ мысли и жизни. Если вы их не разделяете — вы не эллины, а варвары.

И второй принцип, для прояснения которого я процитирую отрывок из Деяний апостолов (это Новый Завет), где рассказывается следующая история.

Апостол Павел приходит в Иерусалим, идет в храм и пытается там проповедовать, что вызывает чудовищный скандал. Потому что для пришедших туда — он отступник от веры отцов, проповедник лжеучения. Слушатели возмущаются, начинают кричать и тут вмешивается власть. Цитата: «Между тем как они кричали, метали одежды и бросали пыль на воздух, тысяченачальник (военный трибун, комендант римского гарнизона. — Е.Б.) повелел ввести его в крепость, приказав бичевать его, чтобы узнать, по какой причине так кричали против него. Но когда растянули его для бичевания, Павел сказал стоявшему сотнику (центуриону — чин низшего офицерского звания. — Е.Б.):разве вам позволено бичевать Римского — гражданина, да и без суда, неосужденного? Услышав это, сотник подошел и донес тысяченачальнику, говоря: смотри, что ты хочешь делать? Этот человек — Римский гражданин. Тогда тысяченачальник подошел к нему и сказал: скажи мне, ты — Римский гражданин? Он сказал: да. Тысяченачальник отвечал: я за большие деньги приобрел это гражданство. Павел же сказал: а я и родился в нем. Тогда тотчас отступили от него хотевшие пытать его; а тысяченачальник, узнав, что он Римский гражданин, испугался, что связал его». (Деян. 22, 23 — 29).

Итак, перед нами явно другой, отличный от идеи монокультуры регулятивный принцип. Мы видим: есть граждане и есть какие-то другие люди, которые живут тут же, среди граждан, но гражданами не являются; в случае провинности к ним применяют иные меры: например, их можно бичевать, поскольку по отношению к ним действуют какие-то другие законы. Все это я заведомо упрощаю, но с одной целью — показать, что именно из прошлого находится в фундаменте современных концепций нации.

В первом случае — идея единства культуры, языка, образования, общих традиций, духовных ценностей; во втором случае — принцип гражданства, благодаря которому могут сосуществовать представители разных культур. Тогда не так важно, откуда вы родом или какая у вас религия, а важно то наличие гражданства, как, например, в современной Голландии или Франции, при котором вас не могут, скажем, просто выслать из страны. Почти как во времена апостола Павла.

Но это в Европе, а в России? В русском языке слово «нация», начиная с петровских времен, употреблялось в значении «народ». Даже когда говорили и писали «нация калмыцкая», «нация татар» и т.д., то имелся в виду прежде всего тот или иной народ. Или фраза из «Архива» Б.И. Куракина: «... многие годы жил на Москве ... и к нашей нации многую любовь являет» (1705). Прилагательное же «национальный» (национальный характер, национальный художник и т.д.) появилось лишь в конце XVIII века. Только с XIX века (и до наших дней) слово «нация» приобретает все новые и новые определения, отличные от содержания слова «народ». Значения и смыслы слова находятся в прямой зависимости от теорий национальной общности и учений о том, чем является или чем должна быть нация в России. По аналогии с античностью я сведу богатый идеями и аргументацией исторический материал к трем условным моделям.

Первая модель — протестно-славянофильская. В ее основе этнокультурное понимание нации, согласно которому русский православный народ обладает особым, не имеющим аналогов культурно-бытовым устройством, включающим в себя общину и соборность как определенные формы «органических» отношений свободной братской общности, а также самодержавие как нравственную силу и т. д. Все учение строилось на представлении о некоей изначальной русской самобытности, противостоящей всему наносному, европейскому. Почему «протестная»? Потому что государство, по убеждению славянофилов, навязывало русскому народу чуждые его укладу западные формы жизни, права, правления, бюрократию и т. д.

Вторая модель — культурно-государственническая. Ее может проиллюстрировать позиция П.Б. Струве первого десятилетия XX века. В этот период Струве активно поддерживал столыпинскую идею «Великой России» и развивал аргументацию поддержки культурной гегемонии. То есть не просто сильной государственности, но именно русской кулътурной гегемонии. Вот ход его рассуждений: поскольку (по переписи 1897 года) русские племена (великорусы, малороссы, белорусы), образующие русскую нацию, составляют более 65 процентов всего населения, то «России как национально-русскому государству и единой русской нации историческим ходом вещей предуготована не только политическая, но и культурная гегемония в России... Для инородческих племен России русская культура обладает гегемонией не только в силу физического превосходства и численного преобладания русских. Такая гегемония принадлежит ей в силу ее внутренней мощи и богатства... Гегемония русской культуры в России есть плод всего исторического развития нашей страны и факт совершенный, естественный. Я не знаю, возможно ли преодолеть и разрушить этот факт. Во всяком случае, такая работа, в моих глазах, всегда будет представлять колоссальную растрату исторической энергии населения Российской империи. Ибо не может быть никакого сомнения в том, что постановка в один ряд с русской культурой других ей равнозначных, создание в стране множества кулътур, так сказать, одного роста, поглотит массу средств и сил, которые при других условиях пошли бы не на националистическое размножение культур, а на подъем культуры вообще. Я глубоко убежден, что, например, создание средней и высшей школы на малорусском языке было бы искусственной и ничем не оправданной растратой психических сил населения. Ибо историческое соотношение между русской (= «великорусской») и малорусской культурой сложились так, что русский (= «великорус») может быть культурным участником национальной жизни и образованным человеком, не понимая вовсе малорусского языка, но «малоросс», не понимающий русского языка, просто еще безграмотен в национальном и государственном отношении. Он еще не прочел национально-государственного букваря»*.

Легко заметить, тезис Струве почти совпадает с тезисом Исократа: в основе нации лежит культурная общность в прошлом, настоящем и будущем, общее культурное наследие, общая культурная работа, общие культурные чаяния.

Третья модель — имперская. Ее представляют в данном случае реставраторы империи, которые пытались понять смысл большевистской революции. Один из них — яркий мыслитель Александр Салтыков, в тридцатые годы сотрудник эмигрантской газеты «Возрождение». Его тезис: революция — результат славянофильского перерождения империи, ибо именно славянофильский национализм и разрушал Россию. Отстаивая «русскую самобытность», поборники русской исключительности превращали инородцев, иноплеменников из подданных Российской империи в подданных русского народа. Тогда как для Николая I, которого он цитировал, было иначе: «Немец ... финляндец ... грузин ... татарин ... Это и есть Россия». И следовательно, Россия — это подданные империи. И дальше Салтыков развивал мысль Пушкина о том, что в России правительство всегда шло впереди народа и осуществляло цивилизаторские функции. То есть империя, по убеждению Салтыкова, продолжала дело Петра и смотрела на Запад, а не на Восток.

А теперь несколько выдержек, чтобы был понятен контекст толкования нации как империи: «Мы не успели еще выработать своего русского слова для обозначения «нации» — факт далеко не случайный, как не случайно то, что и само слово «нация» у нас далеко еще не обрусело. Поэтому это понятие мы часто выражаем словом «народ». Но «народное» очень часто и многими понимается у нас как «простонародное», и, таким образом, от возвеличивания «народного» к возвеличению «простонародного» — один шаг. В эту-то диалектическо-психологическую ловушку и попали, и ушли с головою славянофилы... Нации не состоят из миллионов; они состоят из отдельных людей, сознающих национальные задачи и именно поэтому способных, встав впереди нулей, обратить их в действительную величину. Но кто же создал, взлелеял и вскормил Российскую Нацию? Кто вдохнул в нее жизнь и кем она была жива? Не ясно ли, что наша нация не только олицетворялась, но и была создана Империей и жила и дышала исключительно ею, что она была у нас ничем иным, как ее синонимом, что Империя и была нашей нацией, что только она и давала нам национальное лицо. Нацию рождает не кровь, а право гражданства, или, что то же, — победа.  Об этой-то Победе — духовной, культурной и политической — мы должны думать денно и нощно, если желаем восстановить Россию. При этом мы должны непрестанно помнить, что Россия — нация, Россия — великая держава и Россия — цивилизация и культура — неотделимы от Европы. Как нация, как государственность и как культура, мы всегда были частью Европы»*.

Я оставляю в стороне советские толкования нации.

Примеров достаточно, чтобы увидеть как из нейтрального, хотя и размытого по своим смысловым границам слова «нация» (= народ) возникают самые разные проекты, призванные представить некие обобщенные социально, политически и культурно значимые величины. Теперь мы вправе спросить: что же способствовало переходам от прежних значений — довольно простых — к новым? Или иначе: что сделало возможным появление наций?

Ответ современной науки таков: нации появились в результате национализмов. Нация — это продукт национализма. «Именно национализм порождает нации, а не наоборот», — утверждал Эрнест Геллнер*, один из экспертов Школы. Принцип национализма — в соединении культуры и политики через совпадение границ культуры с границами государства. Однако «культуры, которые национализм требует защищать и возрождать, часто являются его собственным вымыслом или изменены до неузнаваемости»*. «Основной обман и самообман, свойственный национализму, состоит в следующем: национализм, по существу, является навязыванием высокой культуры обществу, где раньше низкие культуры определяли жизнь большинства, а в некоторых случаях всего населения ... Это замена прежней сложной структуры локальных групп, опирающихся на народные культуры, анонимным, безличным обществом с взаимозаменяемыми атомоподобными индивидами, связанными прежде всего общей культурой нового типа. Но это противоречит тому, что проповедует национализм и во что горячо верят националисты»*.

Что все это означает? Прежде всего то, что нация не есть какая-то особая, изначально присущая народу «сущность», скрытая до поры до времени в толще его жизни. Нация не естественно-исторический феномен, но идеологическая конструкция, сформированная в поле или в пространстве политических практик. Основа же такой конструкции — механизмы различения и обособления. Различения на «своих и «чужих», на «мы» и «они» и так далее внутри вполне реальных социальных процессов. То есть нация — это некий продукт, полученный в результате определенного идеологического производства. Однако это не значит, уточняет Бенедикт Андерсон, что нации фабрикуются. Нация — воображаемое политическое сообщество, созданное по образу той или иной общности. Вот почему, кстати сказать, в категориальном аппарате современной социальной науки термин «нация» отсутствует. В науке он имеет тот же статус, что и другие слова обыденного языка, вроде слова «народ». Притом что в поле социально-политических практик мы имеем крайне широкий спектр использования слова «нация», который, разумеется, не может быть приведен к общему знаменателю. Так, мы слышим: нация — это государство. Действительно, ООН — Организация Объединенных Наций — на деле является Организацией объединенных государств. Подобные ряды замещений можно продолжить: национальные интересы могут стать государственными, агент национальной безопасности — агентом государственной и т.д. Однако у такого рода замен есть граница: существуют ведь и многонациональные государства. Или еще пример — отождествление нации с суверенностью. Но ведь есть нации, которые не имеют суверенности. Или — уравнивание нации с обществом. Скажем, «обращение президента к нации», конечно же, обращение к обществу, а не к государству. Однако всякое ли общество есть нация? Праздный вопрос. Или утверждение: нация — общность на этнической основе, подкрепленная общностью происхождения и/или культурно-исторического прошлого. Но разве многие нации не полиэтничны? Что с этим делать?

Или определение нации через национальную идею. В свое время много говорили и сейчас говорят о «русской идее». Однако существенные разногласия по поводу ее возможного содержания заставляют усомниться в наличии такой идеи. Кроме того, есть множество наций, которым ни о каких национальных идеях не известно, они на них не претендуют и прекрасно без них обходятся.

И вообще, с точки зрения логики либо национальная идея должна быть изначально национальной, и тогда она несет в себе собственное национальное содержание, либо это просто какая-то идея, приспособленная для специального употребления в целях возбуждения чего-то национального. И так далее.

Мозаичность ответов, оспаривающих друг друга, не должна нас удивлять. Различные участники политических действий борются не только за слова, но также за контроль над их значениями. Почему? Потому что и «этнос», и «нация» легко поддаются политической идеологизации, превращаясь в действенный инструмент политического воздействия. Содержания этих слов, обращенные в символический капитал, обладают мощными социально-политическими функциями. Прежде всего функцией формирования и актуализации коллективной идентичности. На основе этой заданной идентичности и осуществляется консолидация. Например, консолидация во имя суверенности. И одновременно — вместе с объединением — необходимая для тех или иных политических нужд дезинтеграция: территориальная, культурная, этническая, религиозная, экономическая, правовая и т.д. Тем самым содержания все тех же слов могут оказаться эффективным средством мобилизации как для объединений, так и «размежеваний» прежде нерасчлененных социальных групп. В других случаях актуализируются функции легитимации, узаконений от имени «нации» тех интересов и действий, которые прежде не имели законных оснований. И так далее.

Но чтобы все эти значения, смыслы и функции обрели необходимый вес, содержаниям понятия «нация» обычно придаются сущностные или, как говорят философы, субстанциальные характеристики. Таким же образом трактуется и сама нация. Например, говорится о ее исторической судьбе, историческом призвании, о ее устойчивых чертах, о ее душе, ее психологии, ее характере. Тем самым нация превращается в самостоятельную реальность, в некую самотождественную сущность, наделенную непрерывной исторической биографией. Сущность, которая будто бы дана нам в реальности своих проявлений с той же очевидностью, что и природный мир в своих явлениях. Из этой­то сущности и выводятся все последующие образы коллективной идентичности, составляющие арсенал мобилизационного «мы» и «национальных интересов», которым обычно приносятся в жертву интересы личности.

На деле все наоборот: «национальная сущность» — не основа, не субстанция, а всего лишь проективный образ нации, порожденный натуралистическим способом описания социальных процессов. Из науки подобные способы рассуждений давно уже вытеснены критическими или аналитическими подходами. Думается, и для политических практик было бы продуктивнее исходить из внимания к тому, что создано или воссоздано в процессе социальных и коммуникативных взаимодействий. Я не предполагал специально останавливаться на теме этноса. Прежде всего потому, что этнос является таким же продуктом идеологического производства, что и нация. Подобно «нации», слово «этнос— наделено повышенными символическими и ценностными значениями и так же как слово «нация» не употребляется в международной обществоведческой литературе. Вместо него используются другие выражения, например «этническая группа», «этническое меньшинство», «этнические противоречия» и так далее. Разумеется, в идеологиях и политических мифах этнос и нация могут сближаться в проектах «моноэтнических наций». Но это уже другая тема.

И в заключение — важная корректива: хотя слова «народ», «нация», «этнос не используются в современной науке в качестве терминов и понятий, не следует понимать, будто мы имеем дело исключительно с фикциями, идеологическими фантомами и пропагандистскими манипуляциями. Отсутствие научного единодушия или общепринятых определений, подобных тем что положены в основу геометрии, не может служить опровержением реальности.

В таком случае от нашей жизни, от межличностных отношений, от мира наших верований и ценностей не осталось бы ничего. Вопрос в том, каков статус той реальности, о которой идет речь. Статус в научном знании, в области познания, в сфере теории, в поле социальных, правовых, политических (взаимо) действий. Сегодня образы реальности народа, нации, этноса проблематизированы. И от этого невозможно укрыться ни ученому, ни политику-практику. Напротив, всякая подлинная проблематизация заряжена импульсами нового. Буквальное значение греческого слова «проблема» — «нечто, брошенное вперед» (от глагола «балло» — «бросаю» и приставки «про» — «вперед»). То есть эти образы, следуя буквальному значению слова «проблема», самим ходом вещей выведены сегодня на передний край, «выброшены» перед нами как «спорный вопрос» и «задача». Вопрос — о нашей идентичности, о границах между правами личности и коллективными интересами, о взаимодействиях между обществом и государством. Задача — поиск правовых, социальных и политических решений тех же вопросов.

Смыслы слова «нация» В такой перспективе далеко не исчерпаны. Напомню: латинское natio происходит от глагола nascor —рождаться. И действительно, всякий раз каждая нация демонстрировала и постоянно, неустанными подтверждениями, демонстрирует рождение народа через самоопределение. Наше самоопределение не завершено. И сейчас, когда мы говорим о гражданской нации, мы находимся на пороге возможного, еще не ставшего, но уже здесь и сейчас становящегося формирования нового политического дискурса. Одновременно дискурса национального и дискурса о нации. И в той мере, в какой мы будем активно — и практически и теоретически — участвовать в его формировании, возможно образование некоего поля, внутри которого и родятся новые образы. Образы, реальность которых придаст нашей жизни чувство национального достоинства и полноценности.

Джордж Сигал. Сидящая женщина. 1973Ман Рей. Яд (Подарок). 1923