Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

XXI век: вызовы и угрозы

Дискуссия

Свобода и культура

Личный опыт

Идеи и понятия

Горизонты понимания

Nota Bene

№ 36 (1) 2006

Апология российской идеи, или Как нам сохранить Россию

Сергей Маркедонов, заведующий отделом Института политического и военного анализа, кандидат исторических наук

Вопрос национальной самоидентификации России является сегодня без преувеличения вопросом выживания для государства. Без успешного ответа на «проклятый вопрос современности» о национальной идее невозможны ни политическая стабильность, ни процветание страны, ни благополучие ее граждан. Можно сколько угодно говорить о поиске более удачной экономической модели, об удвоении ВВП и борьбе с бедностью, о реформе образования или Вооруженных сил, но все наши старания в этом направлении окажутся лишенными смысла. Сами по себе социально-экономические, политические, управленческие решения, лишенные идейного наполнения, становятся всего лишь бегом на месте или по кругу. Кем является человек с ружьем, даже самый хорошо оплачиваемый и хорошо обученный, но не знающий, какую родину он защищает и для чего несет тяжкое бремя службы? Не более чем пушечным мясом, рыцарем удачи и даже обыкновенным бандитом. Кем может быть управленец, не понимающий национальных интересов своего государства? Не более чем поглотителем средств налогоплательщиков. И даже азарт спортсмена, лишенного образа «своей страны», тускнеет и блекнет. Не потому ли многобюджетные национальные турниры европейских клубных команд по футболу вызывают намного меньший интерес, чем чемпионаты мира с участием национальных команд?

Принадлежность к своей стране, своему государству не просто объединяет тысячи и миллионы людей в некое «воображаемое сообщество». Воображаемое потому, что эти миллионы и тысячи никогда не видели друг друга в глаза, но в своих представлениях объединены общей историей, общими переживаниями, общими болями и радостями, верой в общую перспективу. Или неверием. Не «беловежское сидение» и американский (или жидомасонский) заговор, а массовое разочарование в коммунистической идее и ее блестящем будущем стало причиной распада СССР и Югославии.

Ощущая себя членом «воображаемого сообщества», человек приобретает смысл, который трудно понять на рациональном уровне. В самом деле, разве можно, основываясь только на рассудочной логике, понять, почему, имея легальную возможность вести успешную коммерческую или научную деятельность за границей и пользоваться всеми благами современной цивилизации, тысячи наших соотечественников выбирают Россию и готовы пережить с ней и «разгул демократии», и «управляемую демократию», и, даст Бог, ее новый, но уже «всерьез и надолго», разгул? То есть готовность быть «со своим народом там, где он, к несчастью, был» или, может быть, к счастью, будет. Мнения тысяч и миллионов членов «воображаемого сообщества», которое для них зовется «Россия», существуют, прежде всего, на уровне массовых представлений, чувств и эмоций. Но собрать эти разрозненные голоса, обобщить различные мнения и выразить общую волю на рациональном уровне (через язык законов, правовых актов и практической политики) — задача государства. Национальная политика государства, таким образом, не просто помогает своим гражданам дать ответы на вопросы: «Кто мы? Откуда? Куда идем?», но и дает имя самому государству и объясняет исторический и актуальный смысл его существования. Без грамотно построенной и осмысленной национальной политики не понять, что собрало воедино на территории одной восьмой части суши русских и татар, якутов и калмыков, евреев и армян. Непонятно, во имя чего нужно беречь и сохранять это единство, а если надо — какую цену за него платить, и если потребуется, то на какие жертвы идти? Ответы на эти вопросы — опознавательные знаки государства. Без них оно не сможет существовать и само для себя, и для окружающего мира.

Зададимся вопросом: есть ли у ста сорока пяти миллионов наших сограждан уверенность в том, какие точно опознавательные знаки у российского государства — выразителя его воли? Какой смысл наше государство вкладывает в свое существование и как это существование оправдывает? Возьму на себя смелость сказать, что даже в головах тех, кому это положено по должности, никакой определенной опознавательной системы не существует. Точнее, их существует несколько. Только образу России как молодого демократического государства, возникшего в результате августовской буржуазной революции 1991 года, там места не находится. Зато есть три виртуальных, весьма мифологизированных образа.

Первый — это образ Советского Союза, с которым его создатели связывают существование золотого века, когда люди «жили, как боги, со спокойной и ясной душою, горя не зная». Что для них современная Россия? Обрубок СССР, ущербное государство, которое и защищать-то неприлично.

Но разве не советское государство, разбитое на 15 национальных квартир, и не советская «справедливая» национальная политика, которая на словах давала неслыханные права всем народам СССР, а на деле подавляла свободу всех без исключения граждан, привела не к мифическим, а вполне реальным межэтническим конфликтам и войнам в Карабахе, Абхазии и Приднестровье. И главное, разве не отказ советского руководства от последовательной демократизации страны совместил центробежные национальные силы с мощным антикоммунистическим движением?

Второй миф — это Российская империя, с которой его создатели нам предлагают «восстановить историческую преемственность». Что ж, давайте будем последовательны и возродим вслед за империей сословность, самодержавие, черту оседлости. А может, не будем останавливаться и возьмемся за крепостное право? Но разве не архаическое самодержавное устройство Российской империи и, в частности, политика ограничений по национальному признаку весьма поспособствовали «красной смуте 1917 года» и в конечном итоге гибели самой империи?

Третий миф — это миф «возрождения», обретения «корней», «возвращения к истокам». Его певцами выступали и выступают деятели как этнонационалистических движений в республиках в составе России, так и всевозможных региональных течений (казачество, например). Творцы «возрождений» говорят об особой исключительности своих народов, их особой «древности», а также вводят явочным порядком права этнической собственности на «свою территорию». Тот факт, что с «возрождением» прошлого возрождаются и проблемы прошлого, «возрожденцев», похоже, не слишком тревожит. А мы тем временем становимся свидетелями совсем не мифического возрожденного абречества в Чечне и вообще на Северном Кавказе, возведенного в ранг государственной политики родства и кумовства, ограничений и стеснений для «не своего» по крови бизнеса, требований депортировать со «своей земли» чужаков, некоренных, «иногородних».

Интересно, что творцы всех трех мифов нередко гневно и с пристрастием осуждают друг друга, но все их лозунги при внешнем различии глубинно близки. Для них современная Россия, Российская Федерация, как реальность не существует и не представляет интереса. Для них всех категорически неприемлема новая историческая общность, складывающаяся в массовом сознании наших сограждан. Эта общность — российская гражданская политическая нация. Если бы такая общность не начала формироваться на уровне «повседневности», то Россия повторила бы опыт СССР (или Югославии), чего в реальности не произошло. Многочисленные социологические опросы свидетельствуют, что даже наиболее проблемный российский этнос — чеченцы — в большинстве своем связывают свое будущее с Российским государством, а значит, готовы быть российскими гражданами. Представить себе подобное поведение абхазов в Грузии или армян в Азербайджане невозможно. Добавим сюда и реэмиграцию в Россию представителей тех этносов, которые не смогли обустроиться на «исторической Родине» (Германия, Греция, Израиль), выбрав в качестве «своей» не землю предков, а нашу страну. И такой выбор в пользу России, а не исторической «крови и почвы», носит отнюдь не единичный характер.

Другой вопрос, что одного «повседневного», почти подсознательного и не до конца осмысленного «воображения» себя как россиянина для формирования российской политической нации недостаточно, и государство должно немало сделать для того, чтобы в России окончательно сложилась новая политическая гражданская общность, объединяющая «всяк сущий в ней язык».

Проблема выработки общих для всех россиян ценностей, общей идеологии не стала пока предметом серьезного внимания российского государства. Решение вопросов о власти и собственности вытеснило на периферию проблемы формирования единой российской национальной идентичности. Россия — полиэтничное и поликонфессиональное государство. С этим утверждением согласны все российские общественно-политические силы. Но одной констатации полиэтничного и поликонфессионального характера нашей страны для успешной реализации национальной политики недостаточно. Прекращение дезинтеграции страны, достижение не провозглашаемого, а реального единства правового, политического и социально-экономического пространства станет необратимым лишь в том случае, если у всех народов, проживающих на территории Российской Федерации, выработается ощущение принадлежности к России не на основе крови, а на основе гражданско-политической общности. Такой подход вовсе не отрицает этническую принадлежность в принципе и не зовет к отказу от нее в пользу политической лояльности государству. Как у каждого отдельного человека существуют свои личные интересы, но есть и надличностные, позволяющие человеку выделиться из «царства природы», так и у представителей каждого российского этноса помимо своих узкогрупповых (корпоративных) интересов должны присутствовать и надэтнические, объединяющие ценности, ради которых они готовы считать Москву своей столицей, а триколор своим флагом. И просто жить вместе в одной стране. Такой подход позволяет на практике реализовать формулу нации, обозначенную Эрнестом Геллнером как «слияние доброй воли, культуры и государства».

Между тем на рубеже двух тысячелетий национальная политика России строилась без учета необходимости выработки общих для всех россиян надэтнических принципов. Напротив, акцент в российской национальной политике был сделан на поддержке (политической, финансовой, социальной, гуманитарной) так называемых национально-культурных автономий, а фактически элит, представляющих различные этнические группы, начиная от русских и заканчивая малыми народами Севера. Национальная политика, таким образом, была заменена фольклорно-этнографической. Ее инструментами стали высокобюджетные праздники и фестивали «народных культур», а также многочисленные «диалоги» и круглые столы с представителями этнических общин и диаспор. В республиках же в составе РФ национальная политика понималась еще и как курс на обеспечение преференций во власти и в бизнесе для представителей «титульного» (коренного) этноса. В результате вместо формирования институтов гражданского общества произошло укоренение «принципа крови» в социально-экономической, общественно-политической практике, кадровой политике российских субъектов. Как следствие, принадлежность к тому или иному этносу рассматривается в качестве приоритетной в сравнении с принадлежностью к России, российскому государству и обществу. Очевидно, что в новых условиях невозможен возврат ни к монархической, ни к коммунистической идеологии. Новая надэтническая российская идея должна основываться на новых базисных принципах — демократии, гражданственности, российском патриотизме. Те, кто прилагает сегодня отчаянные усилия для дискредитации демократической идеи, должны понимать, что в случае успеха они получат развал ныне существующего российского государства (не тысячелетней России и не Святой Руси). Политико-правовые основы нового российского государства, зафиксированные в его конституции, недвусмысленно определяют его демократический характер. Отказаться от демократии, а тем паче попытаться формально-юридически зафиксировать этот отказ, означает одно — выбивание из-под здания новой государственности «нулевого цикла». Очевидно также, что выработка надэтнических принципов российской национальной политики — не одноактное действие. Новая национальная политика не может быть провозглашена декретом, для нее потребуется новая концепция, новые как научно-теоретические, так и «технические» подходы, начиная от унификации образовательного пространства (прежде всего в гуманитарной сфере) до изменений в информационной политике государственных СМИ. Сколько, в самом деле, можно печатать учебников, из которых следует, что шумеры и этруски — предки татар, башкир, ингушей и других этнических общностей?

Единственный документ, специально посвященный национальным проблемам в России, — Концепция государственной национальной политики, — в силу разных причин пока не смог стать ни догмой, ни руководством к действию. Сразу же после принятия в 1996 году Концепция стала предметом споров и дискуссий в сообществе экспертов-политологов. Споры эти продолжаются и сегодня. Между тем очевидно, что данный документ (хорош он или плох и почему — отдельный вопрос) был принят в ельцинскую эпоху, когда создание нового российского государства лишь начиналось, а государственное единство РФ обеспечивалось путем прямой или косвенной покупки лояльности региональных элит и когда этнизация политики была вынужденной ценой сохранения целостности России.

Сегодня же Концепция национальной политики нуждается в переоценке, но не конъюнктурном переписывании того или иного пункта в соответствии с новыми веяниями в Кремле и на Старой площади. Во-первых, это должен быть документ с принципиально новым понятийным аппаратом. Во-вторых, это должен быть не бюрократический волапюк, а ясное послание российским гражданам различного этнического происхождения и конфессиональной принадлежности. В-третьих, это должен быть идеологически целостный проект, ориентированный на интегризм, а не поддержание «цивилизованного» апартеида.

До сих пор язык российской национальной политики — это архаичный язык, базирующийся на сталинской лексике. Российские политики и сегодня отождествляют нацию и этнос, а под нацией понимают «исторически сложившуюся устойчивую общность людей, возникшую на базе общности языка, территории, экономической жизни и психологического склада, проявляющегося в общности культуры». Таким образом, главными субъектами политики рассматриваются не граждане (а ценными признаются не гражданские и человеческие права), а своеобразные коллективные личности — этнонации. Не права человека, а права этнических групп рассматриваются в таком случае как приоритетные. В свою очередь это ведет к формированию представлений об этнической собственности того или иного этноса на территорию, обозначенную как «национальная республика». В новой Концепции национальной политики нацию необходимо рассматривать как гражданско-политическое сообщество, объединение граждан нашей страны вне зависимости от их этнического и социального происхождения как источника суверенитета.

Фактически речь должна идти не о простом терминологическом изменении, «переименовании» дефиниции нация, а о наполнении национальной политики новым смыслом. Фраза Карла Дейча о «нации как обществе, овладевшем государством и поставившем его себе на службу», могла бы быть идейно-политической формулой новой национальной политики. Без преодоления «культа крови» и без формирования гражданско-политического (а не вертикально-бюрократического) единства мы будем обречены на постоянное «предчувствие гражданской войны» и постоянное деление на «своих» и «чужих». Формирование новой российской национальной политики будет проходить в условиях общемирового кризиса национального государства, размываемого с двух сторон — глобализацией и этническим сепаратизмом. Для нашей страны появляется уникальная возможность заново осмыслить и сформулировать те ценности национального государства, которые стали аксиомой в странах Европы и США и успели утратить там остроту и новизну, а зачастую и адекватность. В этом смысле Россия как молодое, ищущее государство могла бы предложить не только себе, но и мировому сообществу новую эффективную модель национальных отношений.

Марсель Бротерс. Стол и шкаф. 1965