Общая тетрадь

вестник московской школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

Кризис

Историческая политика

Дискуссия

Ценности и интересы

Точка зрения

Жизнь в профессии

Идеи и понятия

Наш анонс

Nota bene

№ 1 (51) 2010

«… Я хочу рассказать о боли, памяти и памятке»

Зоя Ерошок, обозреватель «Новой газеты»

Говоря о профессии журналиста, я хочу рассказать о боли, памяти и памятке. Боль — это всегда что-то очень личное. Разумеется, боль может быть коллективной, но и тогда она складывается из отдельных, личных, индивидуальных болей. Все держится на личных чувствах: восприятие, поступки, встречи. Даже мышление — это индивидуальное переживание. Кажется, Витгенштейн как-то написал, что человек не может чувствовать зубную боль другого человека. Мысль о боли другого человека, конечно, мы можем представить, если у нас уже болели зубы. Но мы не можем почувствовать ее. И так же, если болит душа… Если что-то случается страшное с людьми — как создать этот образ боли другого человека?..

Расскажу об одном нашем читателе, гастарбайтере из Украины, Ване Рогожкине. Я познакомилась с ним года два назад на встрече с читателями на Поклонной горе. Мы обменялись телефонами, периодически он мне звонил, но встретиться было некогда. И вот прошлым летом, когда убили Наташу Эстемирову, нашего внештатного корреспондента в Чечне, он позвонил и сказал: «Я сейчас приеду». И приехал в редакцию. Я подумала, мало ли что случилось у человека в жизни. А он приехал с двумя букетами роз — для меня и для Ани Политковской: «Положи это на стол, где Аня сидела». Принес мне какие-то ягоды. Сказал: «У тебя заплаканные глаза, тебе плохо, я сейчас отведу тебя домой». И по дороге спросил: «Слушай, а как там тот больной мальчик, о котором ты писала, Коля Проценко?». «А ты откуда знаешь?» — спросила я, забыв, что он читает нашу газету. — «Ну как же, я ведь тогда не был гастарбайтером, много зарабатывал. Я прочитал, что мальчику на операцию за границей нужны деньги. Мне было некогда стоять на почте, я позвонил его отцу, сказал, подходи к метро, дал ему пять тысяч. Потом Валерий Морозов, я тоже его родителям позвонил…». Потом я узнаю, что Ваня Рогожкин приезжает ранним автобусом на Троекуровское кладбище и ухаживает там за могилой Ани Политковской. Сам, отдельно, молча… А в тот день, когда убили Наташу Эстемирову, я еще спросила его: «Вань, а что ты пришел, может, ты хотел что-то рассказать, а у нас такое горе…». А он ответил: «Ну, я как узнал про Наташу, подумал, надо поехать, поддержать Зою».

Но дело не только во мне. Я думаю, память держится на боли. Нас часто спрашивают, почему вашу газету до сих пор не закрыли?.. Шесть наших журналистов были убиты — Игорь Домников, Юра Щекочихин, Аня Политковская, Настя Бабурова, Стас Маркелов, Наташа Эстемирова. Конечно, память тоже может быть коллективной, но без индивидуальной памяти это скорее имитация. Память невозможна без индивидуального переживания, без сильных чувств.

Главное в нашей профессии — это читатели, их поддержка. Если о них не думать, смысл профессии теряется.

А теперь о памятке как талисмане. Бывает и так. Но прежде несколько слов о проекте «Новой газеты», вернее, о нашей газетной вкладке, которая называется «Правда ГУЛАГа». Мы придумали ее с нашими акционерами Михаилом Сергеевичем Горбачевым и Александром Евгеньевичем Лебедевым, мечтая, что со временем в России будет построен мемориал, где были бы архивы, демонстрационные залы, чтобы там можно было водить экскурсии.

И вот в одной из этих вкладок появился мой материал «Салфеточка». Простая история. Пятилетняя девочка, у которой были арестованы в 1937 году мама и папа, осталась с бабушкой. Бабушка говорила девочке, что мама в больнице. И как-то им пришла посылка из Колымы, и в ней была маленькая, вязаная белая салфеточка, на которой было написано «Ларуся, люби свою маму». Потом мама вернулась из лагеря, но на короткое время, вскоре ее опять арестовали. Короче, эта салфеточка все время переходила из рук в руки, и все берегли ее как реликвию.

Я помню, что работала над этим материалом мучительно. Я вообще подолгу пишу материалы, если, конечно, есть время, извожу себя, главного редактора, близких друзей. Бродский говорил о писательском деле, что с годами наживаешь не навык, не опыт, а неуверенность и панику, и то же самое, я думаю, можно сказать о нашей журналистской профессии.

Сила — в сдержанности. Я не хочу ни на кого давить, не хочу ни из кого выбивать слезу. Стараюсь даже о самых страшных историях рассказывать сдержанно. Но сдержанность в тексте дается нелегко.

Короче, «Салфеточку» я писала долго. И только через какое-то время поняла, почему я так мучилась с этой историей, к чему все шло.

Как-то мне позвонили с редакционной проходной и попросили спуститься за каким-то свертком, который кто-то хочет мне передать. А это как раз было время, когда начались провокации в отношении газеты. То ослиные уши подбрасывали на проходную, то кейсы с большими денежными знаками, то за огромные деньги предлагали поменять направление газеты. И главный редактор предупредил сотрудников, чтобы никто ничего не брал на проходной. И вот я иду на проходную и думаю: там, наверное, нормальный человек, что мне теперь тени собственной бояться и каждый раз с охраной ходить на родную проходную?

Как только открыла дверь, увидела, что меня ждет офицер МЧС. Молодой человек дает мне сверток и письмо, я его читаю, и хорошо, что там была скамья, потому что мы вдвоем так и сели на нее. Он и сам не знал, что привез мне. Его мама попросила передать мне сверток лично.

Так вот, в этом свертке оказалась самодельная небольшая книжечка, на первой странице которой было написано: «19 февраля 1944 года. Посвящается сыну Сашке, которого со мной нет». А в письме — история. Некая Инна Николаевна Труфанова, которая живет в г. Верхняя Пышма Свердловской области, писала, что прочитала мою «Салфеточку» и не могла не откликнуться. А дальше, что ее мама, Ольга Александровна Журид, сидела в Карлаге, с 1938 по 1946 год, и подружилась там с одной женщиной, звали ее, кажется (так она писала), Ольга Михайловна Раницкая, которая эту книжечку сделала для сына. (Она работала на метеостанции, поэтому в ней главный герой — рисованный метеочертик. Под каждым маленьким рисунком двустишие, на каждой страничке. 114 страниц в книжечке, а дальше — обрыв.)

В письме Инны Николаевны, было сказано также, что Раницкая, очевидно, погибла в лагере, а ее мать, Ольга Александровна Журид, сохранила эту книжечку.

Я читаю лекции на факультете журналистики и знаю, что студенты почти ничего не знают о ГУЛАГе. Поэтому решила при случае рассказать им о книжечке и, в частности, о Карлаге более подробно.

Карагандинский исправительно-трудовой лагерь занимал на территории Казахстана, в районе Караганды без малого два миллиона гектаров! Он существовал с декабря 1931 по июль 1959 года.

Принято считать, что Сталин и ГУЛАГ — это 1937 год. На самом деле все началось гораздо раньше. С коллективизации. На той огромной территории, на которой появился Карлаг, до коллективизации находилось 4000 юрт и 1200 немецких, русских и украинских дворов. Это примерно 100 тысяч человек, которые были выселены, а на их место привезли раскулаченных крестьян из Астраханской, Пензенской, Тамбовской, Курской, Воронежской, Орловской областей. Везли этих людей в закрытых вагонах, в вагоне была одна туалетная бочка, часто люди умирали, но покойников везли вместе с живыми до пункта назначения от Акмолинска до Караганды. По прибытии отобрали самых крепких парней и девушек и заставили строить железную дорогу. К осени 1931 года привезли еще 52 тысячи крестьянских семей и буквально бросили под открытым небом.

Только через Карлаг за время его существования, по официальным данным, прошло более миллиона человек.

…А книжечка начинается с обращения к сыну, чтобы он учился на пятерки. Кстати, я показывала рисунки Юрию Норштейну, нашему известному мультипликатору, и он сказал, что это очень талантливо сделано. Но ведь книжечку надо было не только «создавать», но и хранить, прятать… . Представьте себе, в лагере люди жили в нечеловеческих условиях, а женщина создает книжечку, она рисует, пишет талантливые двустишия. На каждую страничку, мне сказали об этом друзья художники, у нее должно было уйти несколько дней, потому что надо было придумать сюжет, нарисовать его, потом обвести тушью… .

Как можно в нашей профессии быть циниками, когда узнаешь такое? Конечно, после появления моей публикации в газете о книжечке мы надеялись, что кто-то откликнется, и решили, если жив сын, передать ему книжечку.

И вот я получаю письмо из Израиля. Нашлась родная племянница Ольги Михайловны Раницкой, дочь ее родного брата. Оказывается, Ольга Михайловна осталась жива. Скорее всего, ее перевели в другой лагерь, без вещей, и ее подруга, Ольга Александровна Журид, не знала об этом. А, может быть, она специально оставила книжечку, боясь, что при переводе ее будут «шмонать»… . Подруги потерялись. Журид, как было написано в переданном мне письме, до 1977 года жила на Урале, а Раницкая — в Киеве до 1988 года, где работала врачом.

Но сын Раницкой, Александр, в 1942-м году, когда оборвалась книжечка, в эвакуации покончил с собой. Ему было 16 лет, видимо, он не выдержал насмешек и издевательств одноклассников, так как его мать сидела в лагере.

Сама Ольга Михайловна узнала об этом только в 1943-м, когда ее мать приехала к ней в Карлаг. Вышла она из лагеря в 1956 году.

Я продолжаю собирать материал об этой незаурядной и талантливой женщине.

Один человек — это уже очень много. Один плюс один плюс один… .

Я верю в силу и достоинство отдельного человека.

Так вот: «Боль. Память. Памятка». Два известных слова и одно не так часто употребляемое, но для меня лично «памятка» — тоже важное слово. Это три равноценных и сильных слова.

Боль как сигнал жизни. Сталинщина — память о небытии. А книжечка как памятка — она живая. Она уже зажила своей жизнью.

Свою боль Ольга Михайловна Раницкая преодолевала через творчество. Это было не просто рисование и складывание буковок в слова — для меня это живая история о том, как человек продолжал жить и работать, несмотря на окружающий ужас. Свидетельство о нашем прошлом, от которого мы освобождаемся благодаря в том числе и этой сохранившейся чудом книжечке. Я воспринимаю ее сегодня, как брошенную в море бутылку с «посланием», но не взывающем о помощи, ибо помощи ждать было неоткуда, а включающем нас в традицию человеческой памяти.

Рой Лихтенштейн. Девушка со слезой-I. 1977