Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

XXI век: вызовы и угрозы

Дискуссия

Свобода и культура

Личный опыт

Идеи и понятия

Горизонты понимания

Nota Bene

№ 36 (1) 2006

Россия и Запад

Владислав Иноземцев, доктор экономических наук, директор Центра исследований постиндустриального общества

Время от времени, после очередных «неожиданных» событий в России, эксперты и политики в Европе и в Соединенных Штатах ставят под сомнение адекватность своих представлений об этой загадочной стране. Но потом опять или происходит очередной саммит на высшем уровне, или президент В. Путин выступает с заверениями мировой общественности в своей приверженности демократическим идеалам и тревожные мысли отступают.

Но что же все-таки происходит в современной России — недавней сверхдержаве с постепенно возрождающимися амбициями, в государстве, входящем в «Большую восьмерку»? Проглядывает ли тут за «укреплением вертикали власти» становление нового авторитаризма или же правительство стремится «затащить» свой народ в демократическое общество? Формируются ли основы рыночной экономики или возвращаются элементы обанкротившейся плановой системы советского типа? Утверждается ли единое общенациональное государство или нарастают сепаратистские тенденции, грозящие распадом страны?

Два с небольшим десятилетия тому назад Запад имел четкое и ясное мнение в отношении Советского Союза. В начале 1990-х его позиция относительно новой, демократической России также была вполне понятна. Почему же теперь в умах либо господствует неразбериха, либо доминируют идеологические штампы и крайне упрощенные стереотипы? На мой взгляд, причины этого кроются с «обеих сторон» разделительной линии: сегодня и Россия достаточно необычна, чтобы судить о ней с традиционной точки зрения, и Запад слишком погружен в частные политические вопросы, чтобы сохранять четкое глобальное видение.

Особенности современной России

История первого десятилетия российской «независимости» стала историей глубокого разочарования граждан в демократических институтах и практиках. Справедливости ради нужно заметить, что причиной этого разочарования стало не только несовершенство строившейся в стране демократической системы, но и завышенные ожидания населения, начавшие формироваться в годы горбачевской перестройки и усилившиеся с приходом к руководству страной «демократического» правительства, а также жесточайший экономический кризис, поразивший страну в годы перехода к рынку. Система ценностей советского времени, включавшая в себя сопричастность человека обществу и стране, гласное признание заслуг перед ними, высокий авторитет хорошего образования и научных знаний, была разрушена вместе со страной и идеологией, на которую ориентировалось прежнее общество. Главными ценностями были объявлены свобода (понимаемая прежде всего как свобода от государства) и материальное благосостояние (средства достижения которого практически не регламентировались). Утилитарные, сугубо материалистические мотивы оказались подавляюще мощными в обществе, которое в условиях демократизации резко открыл ось по отношению к миру, а по ходу дела умудрилось и развенчать все свои прежние достижения, и немедленно стали определять бытие практически всех социальных групп. Именно поэтому Россия середины 1990-х годов, выглядевшая полем абсолютного беспредела, на самом деле была пусть и специфически, но весьма организованной страной; хотя российское общество и казалось исключительно поляризованным, по сути оно оставалось эгалитаристским. Примеры несправедливости, обмана и насилия были массовыми, но в самой их массовости можно было рассмотреть ответный характер многих насильственных действий, в ходе которых и формировался некий баланс сил и интересов. Хотя имущественное неравенство стало беспрецедентным, практически ничто — ни богатство, ни социальный статус — не гарантировало безопасности, и все были в значительной мере равны в этой своей уязвимости.

Это и предопределило характер формирующейся «демократической» власти. В поиске путей к элементарной организованности она остановилась на простейшем из них, на регламентации доступа к материальным благам. Пожалуй, именно поэтому современное российское государство сформировалось не как инструмент обеспечения прав и свобод граждан, а как механизм дифференцированного их «допуска» к общественному достоянию, и вся история приватизации 90-х как нельзя лучше подтверждает этот вывод. Россия пришла к началу нового тысячелетия как предельно экономизированное общество, в котором были уничтожены практически все важные ценности, так или иначе разделяемые во времена советской власти, за исключением сугубо материалистических.

Могло ли такое общество адекватным образом соответствовать социальным реалиям начала ХХI века? Безусловно, нет. Могло ли оно поступательно развиваться и через какое-то время стать более «нормальным»? Несомненно, да. Однако этому процессу помешала роль, которую стало играть государство, причем не отдельные его представители, а само оно как институт. Фактически самоустранившись от исполнения функций организации и контроля, государство не погибло, а превратилось в причудливым образом расчлененного и регионализованного субъекта «хозяйственной» деятельности, коммерциализировавшего свои услуги по поддержанию не только нормальной экономической деятельности, но и элементарного общественного порядка. Возникало неразрешимое противоречие: с одной стороны, бюрократия объективно вовлекалась в бизнес наряду с «новыми русскими»; с другой, в отличие от отечественных нуворишей, демонстративно купавшихся в роскоши, ее представителям приходилось поддерживать впечатление скромности и непредвзятости, своей отстраненности от нового «порядка». Эта тенденция откровенной лжи оказалась в результате гораздо более разрушительной для страны, чем все неудачные реформы 90-х годов. Власть в стране не обрела «коррумпированного» характера в традиционном смысле этого слова; она стала бизнесом и, скажем даже больше, самым «теневым», даже «черным» бизнесом, масштабы которого были неясными, а структура непрозрачной. И по мере того как наиболее трудные времена в жизни страны оставались позади, это противоречие оказывалось все более острым. Постепенно бизнес становился все более прозрачным, предприниматели начинали декларировать и платить налоги; «фирмы-однодневки» и не конкурентоспособные компании разорялись; в ходе слияний и поглощений формировались крупные концерны, и только одно оставалось неизменным: представители власти, обогащавшиеся в течение целого десятилетия, так и не могли по-настоящему легитимизировать свои состояния.

Я настаиваю: нерешенность именно этой проблемы убила российскую демократию.

История множество раз доказывала: богатое и успешное общество не может управляться бедными неудачниками. В России это доказательство стало наиболее явным. На протяжении второй половины 90-х два полюса материального богатства — постепенно цивилизующийся бизнес и остававшееся по сути за пределами «правового поля» государство — притягивали к себе соответственно тех, кто мог и готов был воспринимать современные подходы к управлению и предпринимательству, и тех, кто умел нагло паразитировать на экономике и обществе, ничего при этом не создавая и оставаясь с результатами своего «труда» вне общественного внимания. Государственный аппарат стал фантастически неэффективным; эту неэффективность, начиная с 1998 — 1999 годов, стали компенсировать его непомерным раздуванием. Сегодня практически все органы власти и контроля так или иначе дублируют друг друга, а число чиновников — около 1,3 млн. человек — более чем вдвое превосходит бюрократию советского времени. Невозможность легализации заработанных состояний вызывала как стремление обеспечить себе все более значительные привилегии, так и вовлечение в бизнес доверенных лиц, родственников и друзей. В результате к 2002 — 2003 годам представители власти в России стали особым классом, который тотально вовлечен в бизнес либо напрямую, либо через своих доверенных лиц. Разумеется, содержание этого класса крайне дорого обходилось и обходится обществу. Подчеркну еще раз: современная Россия — это не пораженная коррупцией страна; в ней нет и не может быть коррупции в классическом смысле слова, ибо здесь осуществление властных функций организовано как бизнес.

Этот факт объясняет нарастание недемократических тенденций в жизни страны. Поскольку формально обогащение бюрократии и выборных должностных лиц остается незаконным и даже преступным, любая подлинно демократическая смена власти грозит правящему классу не только сокращением или утратой источников обогащения, но также судебными процессами, обвинительными приговорами и во многих случаях потерей накопленного. Допустить этого, разумеется, не могут те, у кого есть чувство самосохранения, а представители правящей элиты в этом отношении совершенно нормальны, и их не следует даже обвинять в том, что они до последнего будут бороться за свое благополучие.

Стремление власти расширить и укрепить свои полномочия и собственный статус породило три процесса, весьма характерных для современной России. Во-первых, не находя прозрачных источников внутренней легитимности, власть стала настойчиво искать внешний, который нащупывался ею еще в 1999 — 2000 годы, но окончательно «материализовался» (в виде международного терроризма) после 2001-го. Во-вторых, она развернула кампанию по своей реидеологизации, элементами которой служат превознесение национальных (и националистических) ценностей, насаждение религиозного сознания, проповеди «государственности» и «патриотизма». В-третьих, после событий 2003 — 2004 годов власти инициировали строительство «вертикали», практически сделали невозможной деятельность некоторых партий и свободных средств массовой информации и, таким образом, воспроизвели все «достоинства» и недостатки центрального аппарата в регионах, что стало, пожалуй, их самой серьезной ошибкой.

Удивляет не то, что российская власть предприняла все эти меры, удивляет то, насколько она переоценила существующие для нее опасности. Оглядываясь назад, можно уверенно сказать, что за исключением непродолжительных периодов апофеоза первой чеченской войны в 1995 и дефолта в 1998 — 1999 годах, российская власть в целом пользовалась достаточной поддержкой населения. «Оппозиционные» партии ничем ей не угрожали, так как их верхушка стремилась скорее к участию в системе, нежели к ее демонтажу. Мифическую «проблему» Чечни до 1996 — 1997 годов, то есть пока сопротивление подпитывалось там стремлением к независимости, а не лозунгами джихада, также можно было решить без особых издержек. И если бы это было предпринято, в стране не понадобилось бы насаждать идеологию войны с террором, а сближение России с Германией и Францией в 2002 — 2003 годах на волне понятного всем антиамериканизма могло перерасти в новый политический курс.

Однако власти — отчасти по причине их оторванности от народа, а отчасти, возможно, понимая масштаб собственных злоупотреблений, — решили не испытывать судьбу. Политика президента В. Путина, увенчавшего пирамиду власти в 2000 году с большим кредитом доверия, оказалась по сути такой же превентивной, как и американская война в Ираке. Он активизировал войну на Кавказе, солидаризировался с Соединенными Штатами в войне с террором, разделил страну на федеральные округа, нашел поводы для серьезной атаки на бизнес, который к этому времени начал проявлять политические амбиции, маргинализировал оппозиционные партии, переориентировал значительную часть государственных расходов на финансирование армии и спецслужб, а затем, воспользовавшись удобным моментом, отменил демократические выборы в регионах и по сути полностью подчинил судебную систему центральной власти. При этом сам В. Путин так и не вышел «из фавора» и большинство предпринятых им мер как пользовались, так и пользуются поддержкой если и не всего населения, то широких социальных групп. Как бы ни относиться к Путину-политику (и как бы действительно ни относились к нему в России и на Западе), его действия 2000 — 2004 годов, безусловно, заслуживают самой высокой оценки за тактику.

Но вряд ли за стратегию. Создав новую систему власти и не допустив никакого противовеса ей в виде гражданского общества, В. Путин реализовал стратегию «бикфордова шнура», если так можно выразиться. Нынешняя система власти выстроена на идее противостояния внешней и внутренней угрозе, и, быть может, она смогла бы продемонстрировать какую-то эффективность в борьбе с таковой, но при одном условии: если бы угроза существовала на практике. В современных условиях России мало что угрожает. Соединенные Штаты заняты Ближним Востоком. Европа имеет множество внутренних проблем; кроме того, ее тесно соединяют с Россией торговые и хозяйственные связи, и потому она совершенно не стремится к конфликту. Оппозиция со стороны бизнеса, по сути, сокрушена делом ЮКОСа. Мелкие политические партии не имеют серьезной поддержки среди широких кругов населения. Угрозами безопасности России следовало бы в таких условиях считать нарастающую деградацию инфраструктуры, а также энергетических и военных объектов; продолжающееся вымирание населения и снижение качества человеческого капитала.

Стратегия «бикфордова шнура» оборачивается тем, что на местах отсутствует мотивация для решения соответствующих проблем, а в центре усиление деятельности налоговых органов и спецслужб. Первые требуют все больших полномочий, чтобы не утруждать себя доказательством вины налогоплательщиков, но при этом иметь возможность шантажировать их, вымогая деньги или отнимая в свою пользу их предприятия. Вторые разворачивают компанию по борьбе со шпионами и вредителями, порождая обстановку страха и недоверия. И завершает все это дирижирование молодежными движениями и организация националистических акций, призванных показать, что на глазах возникает новая серьезная угроза — уже не только власти, но и обществу.

Итак, специфика современной российской государственности обусловлена тем, что в стране нет классической коррупции, но есть узаконенный паразитизм власти, усугубляемый невозможностью для большинства ее представителей легализовать обретенные средства и использовать их. В России нет правоохранительной системы, а есть скорее силы, призванные удерживать процессы «у точки кипения». Сейчас у них нет желания приостановить процесс, но может не оказаться сил сдержать его. В России нет демократии, а есть система контролируемой передачи отдельных властных полномочий от одной группы чиновников к другим в условиях практической неизменности самой этой группы. В результате страна отгораживается от мира, а элита отгораживается от собственного общества. Понятно, что источником финансирования всей этой системы служит сырьевой сектор экономики; не вполне осознается пока и то, что государство начинает наступление и на другие ее сектора, доходы которых могут обеспечить ее растущие аппетиты.

Особенности восприятия России Западом

Сегодня — в отличие от конца 1980-х годов — в России преобладает настороженно-негативное отношение к западному миру. Разумеется, россияне в большинстве своем признают достижения евроатлантической цивилизации и в социально-экономическом плане считают их своего рода ориентиром для собственной страны. В то же время официальная пропаганда все более настойчиво изображает западные государства как политически недружественные России, не желающие ее возрождения или стремящиеся ослабить ее влияние в мире. Наряду с тем, что многие согласны с этой пропагандой, в России есть немало демократически настроенных граждан, которые недовольны тем, что в отличие от советских времен западные правительства игнорируют расширение практики беззакония и нарушения прав человека в современной России. Позитивно настроены в отношении США и Европы прежде всего представители среднего класса, которые имеют сравнительно высокий доход, которым доступны европейские товары, которые время от времени выезжают за границу и осознают Россию естественной частью Европы. Однако в отличие от тех, кто недоволен политикой западных правительств, эта группа населения почти не артикулирует своих позиций и политической силой не является.

Но что можно сказать об отношении самого Запада к современной России? Если характеризовать это отношение в самых общих чертах, можно отметить: в последние годы Запад склонен относиться к России как к нормальной стране, и никак иначе. Это отношение отнюдь не тождественно безразличию; его истоки вполне понятны, и было бы ошибкой надеяться на его изменение. Тому есть как минимум две причины.

Во-первых, в глазах западного обывателя (и, быть может, в еще большей степени западного политика) Советский Союз и Россия слишком долго были воплощением очевидной аномалии. Сначала СССР представлялся страной, «сорвавшейся» с путей эволюционного развития и бросившей вызов европейской политической организации. Затем он предстал перед Западом как победитель во Второй мировой войне и сверхдержава, со временем выстроившая вокруг себя глобальную «империю зла». Наконец, Запад увидел Советский Союз и наследовавшую ему Россию как побежденную, распавшуюся страну со слабой экономикой, остро нуждающуюся в гуманитарной помощи и многомиллиардных кредитах, идущую от путча к расстрелу парламента, от гиперинфляции к дефолту. Поэтому уже один тот факт, что на протяжении последних шести лет Россия не угрожает сложившемуся на Западе образу жизни, не просит невозвратных кредитов и не погрязла в разрушительной гражданской войне, действует успокаивающе на значительное большинство западных граждан. В отличие от россиян, отношение которых к Западу окрашено сильными эмоциями, американцы и европейцы относятся к России нейтрально и сами воспринимают такое отношение как некоторую роскошь, которую наконец-то могут себе позволить.

Во-вторых, нейтральное отношение к России не только является реакцией на долгие десятилетия обостренно эмоционального ее восприятия; скорее оно просто воспроизводит типичное отношение западного человека к любой иной стране, ситуация в которой непосредственно его не затрагивает. В самом деле, было бы странно, если бы европейцы, в 1990-е годы бесстрастно взиравшие на ужасы балканской бойни, на рубеже веков не слишком обеспокоенные геноцидом в Африке, не одобрившие американского вторжения в Ирак, вдруг озаботились обострением проблем, с которыми столкнулась Россия. Для них это одна из стран, развивающихся собственным путем и имеющих на это полное право, не затрагивающая их интересов и потому не заслуживающая особенного внимания.

Эти аспекты отношения Запада к России можно назвать эмоционально-историческими; они обусловлены как сложившимися стереотипами мировосприятия в западных обществах, так и характером отношений, развивавшихся на протяжении большей части ХХ столетия между Советским Союзом/Россией и евроатлантической цивилизацией. Эмоционально-исторические аспекты отношения Запада к России играют важную роль в становлении фундамента, на котором может быть построено их нормальное всестороннее взаимодействие.

Однако существует и другой уровень осмысления отношений между Западом и Россией, который я назвал бы приземленно-рациональным. Этот уровень осваивается прежде всего политическими элитами Запада, и вырабатываемые здесь оценки и подходы с большим или меньшим упорством «доводятся» до населения через средства массовой информации, политические декларации, совместные заявления и выступления политических лидеров.

На этом уровне аргументация в пользу стабильных и дружеских отношений с Россией выстраивается строго и последовательно, хотя главный аргумент в США и в странах Европейского союза формулируется по-разному.

Для американских политиков таким аргументом служит союзничество с Россией в «войне против террора», в поддержке которой президент В. Путин заверил президента Дж. Буша немедленно после терактов в сентябре 2001 года. Это, несомненно, произвело на администрацию США сильное впечатление и увело на задний план обеспокоенность тем, что первые полтора года президентства В. Путина ознаменовались эскалацией конфликта на Северном Кавказе и активизацией контактов с сомнительными режимами типа Ливии, Кубы, Сирии и Северной Кореи. Перехода России в лагерь американских союзников трудно ожидать, и тем более значительной оказалась эта неожиданность.

Союзнические отношения России и Соединенных Штатов укреплялись вплоть до встречи президентов в Братиславе в феврале 2005 года, которая внесла в них некоторую напряженность. Но никакие охлаждения — в том числе вызванные достаточно жестким противодействием России американским планам вторжения в Ирак в 2003 году — не могли изменить главного (и вряд ли изменят): сходства политических доктрин, различающихся «только» способностью этих двух государств в той или иной мере реализовать свои доктрины, а также жесткой зависимости политического будущего высшего руководства США и России от успехов в странной борьбе с невидимым и неопределенным противником.

Для европейских политиков главным аргументом служат экономические связи между Россией и Европейским союзом. В отличие от США, ставящих акцент преимущественно на политических проблемах, для Европы наиболее значимы экономические вопросы. Россия обеспечивает 46 процентов закупаемого странами ЕС природного газа и около четверти европейского импорта нефти. При этом Российская Федерация является одним из основных импортеров европейской продукции: на российский рынок европейцы поставляют больше товаров, чем в Китай, а по совокупному товарообороту Россия делит со Швейцарией статус третьего партнера ЕС после США и Китая. С 1997 года действует Соглашение о партнерстве и сотрудничестве между Россией и Европейским союзом, а расширение ЕС 1 апреля 2004 года и все более активное влияние европейской политики на события в российском «ближнем зарубежье» требуют от европейцев тщательности и осмотрительности в определении курса в отношениях с Россией, имеющей, ко всему прочему, границы со странами Союза.

Хотя главные аргументы в пользу стабильных и дружеских отношений с Россией различны в CIIIA и странах ЕС, их политика определяется и многими сходными соображениями, которые достаточно перечислить.

Особое место в этой политике занимает проблема нефти и цен на нее. В последнее время Россия сравнялась с Саудовской Аравией как крупнейший в мире производитель «черного золота». Как ни относиться к российскому руководству, Россия остается единственной за пределами Запада страной с «европейскими» традициями, поставляющей на мировой рынок значительные объемы нефти. Все остальные — арабские страны, Нигерия, Ангола, Венесуэла — либо чужды Западу, либо враждебны ему. И поэтому нефтяной фактор еще долгое время будет играть во многом определяющую роль в развитии отношений между Российской Федерацией и другими странами «Большой восьмерки». Природный газ и прочие многочисленные виды минерального сырья, которыми богата Россия, лишь усиливают эту роль.

Ни CIIIA, ни Евросоюз не собираются предпринимать каких-либо действий, которые Россия могла бы интерпретировать как вмешательство в ее внутренние дела. Самым острым в этом отношении был момент жестких разногласий вокруг событий на Украине поздней осенью 2004 года; однако даже тогда никакого непосредственного вмешательства в российские дела предпринято не было. России лишь посоветовали, пусть и в достаточно жесткой и не всегда дипломатичной форме, самой не слишком-то вмешиваться в дела других суверенных государств.

Как США, так и европейские страны стремятся сохранять влияние на Россию как на потенциального союзника в международных делах и постоянного члена Совета Безопасности ООН. Хотя многое в политике России и раздражает западных лидеров, события последнего времени — от противостояния по Ираку до переговоров по ядерной программе Ирана — показывают, что Россия имеет вес. Следует особо отметить, что президент В. Путин оказался весьма умелым политиком, сумевшим наладить хорошие личные отношения с рядом западных руководителей, что помогло подчеркивать значимость и статус России в современном мире.

В то же время и CIIIA, и ЕС обеспокоены имперскими амбициями России, возможность реализации которых на Западе, как правило, сильно переоценивают. Правда, «побочным эффектом» этих амбиций может быть поиск Москвой союзников среди наиболее одиозных режимов как в СНГ (например, Белоруссия и Узбекистан), так и за его пределами (Сирия, Иран, Северная Корея), и это дает действительные основания для тревоги. Ее усиливает театрализованное сближение России с Китаем. Все это побуждает западных лидеров сглаживать свои разногласия с российским руководством, в первую очередь чтобы «не отвращать» от себя слабого и нерешительного союзника, но в то же время потенциального противника.

Почему же соображения, возникающие как на эмоционально-историческом, так и на приземленно-рациональном уровне осмысления Западом российской действительности, по сути парализуют способность западных экспертов к прогностической оценке путей развития России?

Адекватному осмыслению российских проблем мешает целый ряд обстоятельств эмоционального, рационального и даже идеологического толка.

С эмоциональной точки зрения усилия президента В. Путина не могут не казаться плодотворными, особенно если учитывать масштаб проблем 90-х годов и не вполне благовидную роль самого Запада в их преодолении. «Нарушения прав человека» в России сводятся в общественном сознании Запада к проблеме Чечни, которая нередко «списывается» на борьбу с терроризмом, да еще к преследованию олигархов, природа обогащения которых повсеместно вызывает вопросы. Что до отсутствия независимого суда, последовательного ущемления свободы слова (и даже гласности), всепроникающего мздоимства, то все это воспринимается обычно как внутреннее дело России. Кроме того, Запад слишком долго закрывал глаза на эти «шалости» кремлевских руководителей, чтобы вдруг публично озаботиться ими. Именно поэтому каждое новое тревожное сообщение из России скорее раздражает, чем возмущает, и не вызывает на Западе решительной реакции.

Обстоятельства рационального толка в значительной мере сводятся к крайне негативной роли, которую играет чрезмерная экономизация западной политической теории. Россия воспринимается как динамичная страна с рыночной экономикой в силу абсолютизации темпов роста как главного свидетельства экономического развития, а также в свете известной идеи, согласно которой демократия приобретает устойчивость в обществах, где валовой национальный продукт на душу населения составляет не меньше 6 тысяч долларов. Все это приводит к ощущению, что за будущее российской демократии, в общем­ то, нет оснований беспокоиться.

В «идеологическом» смысле огромную роль играет пресловутая «прозападность» режима В. Путина. Президенту удалось убедить своих западных коллег в том, что в России нет значимых сил, которые будут следовать столь же дружеским в отношении Запада курсом, как он и его окружение. Однако это «западничество» прослеживается только во внешней политике; внутренняя политика направлена на свертывание институтов западного типа и дискредитацию европейских ценностей. Фактически В. Путин убедил американского и европейских лидеров в том, что демократия в России столь же желательна, как в Саудовской Аравии: она, конечно, нужна «в принципе», но крайне опасна на практике. Приводя доказательства, обычно говорят об укреплении в стране крайне правых националистических сил, делающих ставку на возрождение империи советского типа. Однако подобно тому, как режим Саудов официально поддерживает ваххабитов и через посредников финансирует террористические организации, так и режим В. Путина выступает главным спонсором и покровителем националистических сил в России. Более того, если в арабских странах, как утверждают некоторые эксперты, народные массы более реакционны, чем в свете официальной пропаганды, то в России правительство последовательно изображает свой народ хуже, чем он есть, а государство лучше. То, что логика действий российского руководства, его цели и средства их достижения остаются за пределами понимания на Западе, хорошо видно при непосредственном общении с представителями западного экспертного сообщества. В последнее время они либо откровенно не верят многим сведениям, поступающим из России, либо рассматривают соответствующие факты как примеры досадных исключений из позитивной в целом практики. И это, на мой взгляд, ошибочная позиция.

Значит ли все это, что Запад предает демократию в России? Нет. Потому что он не обязан защищать и пестовать ее в этой части мира. Построение демократического общества в России — это задача самих россиян, и вряд ли чья-либо еще. Ошибкой западных стран мне представляется не их «невмешательство» в ситуацию, а скорее их неявная (а порой и вполне отчетливая) поддержка недемократического правительства современной России. Возможно, эта поддержка обусловлена распространенным в CIIIA и Европе представлением, будто Россия в состоянии изменить свой политический и экономический курс и вновь превратиться в опасный для Запада аналог советской империи. Это глубокое заблуждение. Современная Россия не может стать соперником Запада по целому ряду причин.

Во-первых, современная несамодостаточная в экономическом отношении страна. Почти 70% процентов ее экспорта составляют сырьевые товары, и около 75 % экспортируемого сырья идет в европейские страны СНГ, ЕС и США. Россия больше зависит от Европы как потребителя ее энергоресурсов, чем Европа от России как их поставщика. Гипотетически она может «перекрыть трубу» в ЕС, но европейцы найдут альтернативных поставщиков, тогда как Россия не имеет возможности экспортировать свое сырье на иные рынки. Да, такое развитие событий может вызвать скачок нефтяных цен, но за последние годы они и без того выросли почти в пять раз и тех страшных последствий, которыми пугали многие аналитики, не случилось. Итак: Запад экономически нужен России больше, чем Россия Западу.

Во-вторых, российское общество сегодня далеко не столь реакционно, как это принято считать. Западные эксперты противоречат сами себе, с одной стороны, утверждая, что хозяйственный прогресс и большая открытость непременно ведут к торжеству демократии, а с другой — соревнуясь друг с другом в описании опасности возрождения националистических и фашистских движений в России. Демократическая Россия, обладающая реальной свободой волеизъявления и печати, независимой судебной системой и открытой рыночной экономикой, не опасна для Запада безотносительно к тому, какое правительство придет к власти в Кремле.

В-третьих, Россия не может без катастрофических для себя последствий укреплять союз с Китаем, который намного сильнее ее экономически и прочнее политически. Если вопрос геополитического выбора между Европой/США и Китаем будет поставлен на повестку дня, сторонники «восточного вектора» в самой России останутся в несомненном меньшинстве по причине отсутствия на протяжении всей истории тесных культурных связей с Востоком, реальной опасности китайской экспансии и неразвитости хозяйственных отношений между странами. Поэтому бояться ужесточения «антизападного» курса России не следует; я уверен, что такой курс можно усматривать лишь в риторике президента, предназначенной почти исключительно для «внутреннего потребления».

Наконец, в-четвертых, нынешнее российское руководство отнюдь не столь свободно в своих действиях, как можно думать, прислушиваясь к его заявлениям. Все его практические действия были в последние годы нацелены на обеспечение материального благосостояния узкого круга частных лиц. Десятки миллиардов долларов либо вывезены из России в Европу и CIIIA, либо воплощены в российских активах, собственниками которых являются западные фирмы. Эти средства — мощнейший рычаг давления на Кремль.

Джордж Сигал. Посетитель. 1964–1966Макс Эрнст. Плоды долгого опыты. 1919Иван Пуни. Рельеф с пилой. 1915