Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

Кризис

Историческая политика

Дискуссия

Ценности и интересы

Точка зрения

Жизнь в профессии

Идеи и понятия

Наш анонс

Nota bene

№ 1 (51) 2010

Эпистолярный диалог Петра Струве и Семена Франка (1922–1944)

Алексей Гапоненков, доктор филологических наук (Саратов)

Переписка выдающегося политика, экономиста, историка, издателя Петра Бернгардовича Струве (1870–1944) и крупнейшего философа, религиозного мыслителя Семена Людвиговича Франка (1877–1950) — большой эпистолярный комплекс документов. Это поразительно интеллектуальный, нравственно требовательный, эмоциональный диалог двух ближайших друзей, собеседников, сполна раскрывающий духовную глубину их личностей, пафос жизни обоих корреспондентов. Дружба Струве и Франка, начавшаяся в 1898 году, претерпела много поворотов судьбы, вместе они были ключевыми участниками, свидетелями больших исторических событий, каждый из них по-своему творил русскую интеллектуальную историю ХХ века. Сила воздействия их творческого наследия на нашу современность будет только возрастать.

В письме к П.Б. Струве от 5 апреля 1943 года С.Л. Франк подводил 45-летний итог своих, прежде всего, духовных взаимоотношений со старым другом: «Я снова ощутил то, что не раз чувствовал в нашем духовном общении — замечательное, можно почти сказать, таинственное сродство наших основных интуиций — при большом различии типа личностей». Оба корреспондента выражали друг другу нечто вроде личного исповедания веры, ощущая это «сродство» в момент старости, в предчувствии близкой смерти, делая выводы из бесконечно трудной и насыщенной великими историческими событиями жизни. Еще не закончилась мировая война, а Франк во французской деревушке, что затерялась в Гренобльских горах, и Струве в парижской квартире обдумывали каждый свою, по выражению французского философа Анри Бергсона, «основную интуицию» жизни и творчества, делились планами последних на их земном пути работ.

Об этой удивительной дружбе, этапах очень насыщенного общения и многолетней переписки не раз писали, в первую очередь, сам Франк в «Воспоминаниях о П.Б. Струве»*, его сын Виктор в «Сборнике памяти Семена Людвиговича Франка» (Мюнхен, 1954). Принято считать, что Франку импонировали взгляды Струве на ценности государственности, права и культуры — его политическая философия либерального консерватизма. Английский историк Филипп Буббайер, создавший первую серьезную биографию Франка**, подробно рассматривал не только моменты общей деятельности, поразительной дружеской поддержки, участия во многих проектах Петра Струве, политических, издательских, журнальных, но и спора двух друзей в 1920-е годы, едва не приведшего к разрыву их прочных духовных связей. Наконец, М.А. Колеровым (совместно с Ф. Буббайером) была введена в научный оборот переписка Струве и Франка 1901–1905 годов*, эпистолярий 1921–1925 гг.**. С 1907 до 1917 года Струве и Франк почти не обменивались письмами, потому что регулярно общались в Петербурге, прежде всего по редакционным делам выпуска журнала «Русская мысль». Письма Франка из Германии 1913–1914 гг. и ответные письма к нему Струве нам неизвестны.

Переписка Струве и Франка 1922–1944 годов, за некоторым исключением, хранится в Бахметевском архиве Колумбийского университета (США), в архиве Гуверовского института войны, революции и мира (США), Государственном архиве РФ. Письма, начиная с 1925 года, остаются неизвестными широкой научной общественности в России. Между тем отдельные выдержки из них приводились Франком в «Воспоминаниях о П.Б. Струве», Ф. Буббайером в биографической книге о Франке. В свою очередь, Ричард Пайпс, работая над двухтомной биографией Струве***, частично ознакомился с этой перепиской. В целом довольно значительный пласт корреспонденции 1922–1944 годов позволяет проследить захватывающий эпистолярный диалог Струве и Франка и контекст их взаимоотношений в культуре русского зарубежья.

Когда пассажиры знаменитого «философского парохода» «Обербургомистр Хаген» прибыли на немецкую землю, многие политические круги и группировки эмиграции стремились привлечь их на свою сторону. П. Струве, покинувший Россию в ноябре 1920 года вместе с побежденной белой армией, предпринял немало усилий, чтобы повлиять на своих бывших соратников Н. Бердяева и С. Франка. Ему действительно казалось, что «новые беженцы» станут его единомышленниками, разделив с ним правую антибольшевистскую платформу. Каково же было возмущение Струве, когда Бердяев и Франк отвергли самое сокровенное в его позиции: моральное признание правоты Белого движения, героического сопротивления большевизму. Струве писал Франку 29 октября 1922 года: «Моральную ответственность Вашу за каждое слово перед людьми, которые вели активную борьбу и после таковой ушли, я считаю гораздо более важной, более связывающей, чем ответственность, в смысле безопасности, за тех, кто остался там, в Совдепии».

«Реальную политику», которую Франк предлагал взамен героического сопротивления, Струве называл «псевдополитикой», «фактоприятием» установившегося большевистского режима, «примиренчеством»: «Вне идеализма и героизма Россия не может спастись — таково основное убеждение мое и все, что подрывает идеализм и героизм, мне отвратно». Расхождение между ними в понимании движущих сил революции и гражданской войны, русского крестьянства было более глубоким, чем спор о нравственной основе Белого движения.

В России устроение жизни мужика на базе социалистических идей вылилось в «самочинную народную волю»*. Это была, несмотря на корыстные устремления, все объективные условия и субъективные факторы, «бескорыстная вера, порыв к какой-то объективной правде»**. Следы полемики со статьей Франка «Религиозно-исторический смысл русской революции» (1922) находим в сентябрьском письме Струве 1923 года: «Мне в высшей степени чужд «рационализм» или «отвлеченный идеализм», но я просто убежден в объективной силе правды и за нее стоящего «героического» начала». Носители этой «объективной правды» и «бескорыстной веры» оценивались корреспондентами по-разному. Франк считал, что победить большевизм силой оружия, героическими усилиями невозможно, необходимы коренные изменения в народном сознании.

Не менее острой в переписке была полемика о евразийском движении. Франк, не будучи евразийцем, публиковался в евразийских изданиях, дружил в Берлине с Л.М. Карсавиным. Струве очень насторожили эти отношения: «К числу парадоксов нашего времени относится твоя дружба с евразийцами» (14 марта 1925). Он всячески выражал свое негодование. В сентябре 1927 года Струве написал «гневное» письмо Франку, которое до нас не дошло. Зато известен ответ Франка от 16 сентября 1927 года: «Я, конечно, не «евразиец» и никогда им не буду и потому не «впрягусь» в евразийскую колесницу. Я очень хорошо сознаю и идейную, и моральную легковесность этого направления <…>. Но вместе с тем значительность затронутых ими тем и доля истины, содержащаяся в их крикливых утверждениях, для меня бесспорна, и ощущения зазорности простого соприкосновения с ними у меня нет». Франк понимал, что эти слова ранят сердце его негодующего друга, особенно в тот момент, когда тот вынужден был уйти из газеты «Возрождение» — своей общественной трибуны, огорченный и страдающий, но не сломленный и готовый к новой борьбе. Он попытался на высоком эмоциональном подъеме спора все же нащупать истину: «Мне искренне жаль, что к твоим серьезным и обоснованным огорчениям я прибавил еще одно, и я так люблю тебя, что если бы предвидел силу впечатления, которое это произведет на тебя, может быть, по этому чисто личному соображению воздержался бы от этого шага. Но разделить твои чувства по существу никак не могу, и просто не в силах со страстью обсуждать этот инцидент. Думаю, что если ты меня упрекаешь в отсутствии нравственного обоняния, то я имею гораздо большее право упрекать тебя в нравственной гиперэстезии, в болезненной чувствительности. Это делает честь твоей моральной натуре, но объективно остается все-таки болезненным явлением». Струве заблуждался, ложно оценивая нравственный облик евразийцев.

Такого рода накаленных споров в переписке Струве и Франка больше не будет. В 1930-е годы отношения их взаимно доброжелательны; письма Струве (многие корреспонденции Франка этого времени, по-видимому, утрачены) изобилуют культурными реалиями эмигрантской жизни, сведениями о семье, коллегах-ученых, об участии в общественно-литературных делах, о публичных лекциях в городах Европы, замыслах новых книг и статей. По контексту писем видно, что друзья обсуждают чествование Достоевского (1931 год), пражский философский конгресс, выпуск серийной брошюры Франка «Пушкин как политический мыслитель» с предисловием П. Струве, рецензии на нее, смерть Льва Шестова, европейские события, предшествовавшие мировой войне.

На решение Франка читать лекции для немцев, в том числе и о Советской России, Струве, не медля, отвечает дружеским советом: «Но хотел бы сейчас же сказать тебе, что следует осведомлять германскую публику не только о Сов. России, но и вообще о России и русской культуре во всем ее объеме и значении. Именно это нужно» (19 ноября 1930). Следует отметить, что Франк принял это пожелание. Обратим внимание на названия его лекций о России: «Кризис миросозерцания и судьба России», «Русская духовная культура», «О религиозном начале в русской мысли» и т.д. При посредничестве знаменитого лингвиста Макса Фасмера (Франк давно был дружен с ним еще по Петрограду и Саратову) читать лекции в Берлин приглашается Струве. В своих письмах к Франку он сообщает темы выступлений: «Значение Гегеля для русской культуры», «Русские отношения Клингера и Зейме» (оба для Берлинского университета). Предварительно сообщает о том, что будет читать для русской публики: «Публичную русскую лекцию я мог бы прочесть на тему “История и политика. Прошлое, настоящее, будущее. Можно ли наперед предначертать пути и формы будущей свободной России?”. Не правда ли “забористо”, соответственно твоему желанию?!» (5 июня 1932). В Берлине у Струве не так много осталось близких знакомых: «Я с Берлином имею очень мало сношений — иногда, по делам, переписываюсь с И.А. Ильиным, чаще с А.И. Каминкой, Г.А. Ландау и с тобой» (7 ноября 1931).

Содержательную часть лекционного курса в Югославии Струве дополнил давно знакомыми ему мыслями из старой работы Франка, о чем сообщил собеседнику: «Читая лекции по социологии (в Субботице), я, выясняя проблему мощи (могущества, Macht) и власти (Gewalt), указал на soziologische Vorahnungen [социологическое предчувствие. — Ред.] новейших явлений и “ситуаций” и начал с изложения на память твоих мыслей о “проблеме власти”, чтобы затем перейти к идеям Фр. Фон Визера и Вильфредо Парето» (24 мая 1935). Этюд Франка «Проблема власти» был опубликован еще в 1908 году.

Литературно-общественная позиция, сотрудничество с тем или иным органом печати имеют для обоих корреспондентов особый смысл. Так, статья Франка «По ту сторону правого и левого» была отвергнута редакцией «Современных записок», и он отдал ее для публикации в новый журнал младоэмигрантов «Числа» (1930/1931. № 4). Струве сожалел, руководствуясь интересами друга, что не заполучил статью в газету «Россия и Славянство», будучи ее ближайшим сотрудником и редактором: «Быть отвергнутым “Современными записками” и попасть в “Россию и Славянство” — это какое-то идейное расхождение, перейти же из “Современных записок” в “Числа” не имеет вовсе такого значения и есть переход в худшее помещение» (13 декабря 1930).

Струве дает очень высокую оценку философской книге Франка «Непостижимое»: «Только сегодня ее получил и не удержался кое-что прочесть. Эта книга останется — ее будут опровергать и поносить, но она останется. Ее трудно читать, но в ней есть части, которые пригодны для чтения вслух и тем, кто неспособен прочесть и усвоить книгу целиком (такими частями я считаю заключение и рассуждение о красоте)» (6 мая 1939).

Одно письмо от 13 мая 1939 года очень исповедально, Струве признается другу о тех глубоко личных трудностях, которые он годами испытывал, живя в Югославии: «<…> мне органически претит не только толкаться, но и “устраивать” себя. То, что проделал со мной, при пассивности “правой” части русской эмиграции, Гукасов, есть одна из самых гнусных страниц в истории всякой и всяческой общественности. То, что проделали с моим профессорством здесь, немногим лучше. <…> К этому общему положению присоединяется вообще моральное расхождение с местной эмиграцией. Она вся пронизана прогитлеровскими настроениями и идеями, а ты знаешь мое отношение к этой лжи нашего времени, которую я именно для русской эмиграции считаю злейшей отравой. Я не говорю о том, что я со всех сторон в эмиграции встречаю, правда, почтительное отношение, но смешанное с изрядной дозой и зависти и ненависти». Письма Струве включают и оценку текущего положения дел в политике европейских держав, многочисленные прогнозы, в том числе о роли России в мире. В 1923 году он предрекает происходящим в Германии событиям важнейшее влияние на ход мировой истории (письмо от 3 сентября), добавляя, что развязка наступит не ранее 5–10 лет. Причем германские проблемы социализма и политического радикализма порождены русскими событиями. Вообще, по его мнению, в политической игре «участвуют чувства и страсти пусть меньшинства, но меньшинства, в руках которого вся власть и весь аппарат» (6 мая 1939).

Тема Германии постоянно звучит в переписке вплоть до 1940-х годов. Струве настоятельно предлагает переехать Франку в Париж, что и происходит наконец в 1937 году. 9 декабря 1939 года он отвечает на вопрос друга прямо-таки пророчески: «Ты меня спрашиваешь о том, что я думаю о мировом положении. Моя точка зрения сводится к формуле: в один мешок. И национал-социализм, и большевизм должны не только реально, но, главное, духовно попасть “в один мешок”. Сейчас очень немногие это понимают в полном объеме и еще менее в этом смысле ориентирована практическая политика, хотя, казалось бы, после соединенного насильства над Польшей и Финляндией, положение должно было бы быть ясно». Далее в этом письме Струве дает меткую характеристику Сталину и Гитлеру: «Сталин, к счастью, оказался менее хитер, чем можно было бы бояться, и если он, в отличие от Гитлера, не сумасшедший, то, во всяком случае, не меньший дикарь».

Мысль его возвращается к России. В письме от 7 апреля 1940 года он констатирует: «Фельетоны Зензинова в «Посл<едних> нов<остях>» я читаю внимательно. Да, Россию страшно понизили и принизили ложью и дурманом — от этого придется лечиться целые десятилетия, да и можно ли будет вылечиться целому народу? Во всяком случае истории придется тут — я в этом всегда был убежден — пустить в ход medicamentа heroica <героические лекарства>». Струве подчеркивает, что он оптимистично верит в «хороший исход всех событий. Даже если это будет трудно» (15 декабря 1940). По нраву и темпераменту его собеседник — скорее пессимист.

Эпистолярий Струве и Франка начала 1940-х годов сохранился в относительно полном объеме. В этот период оба пытаются объяснить друг другу эволюцию своих воззрений, прояснить для себя и собеседника основную интуицию творчества и жизни. В эпистолярном диалоге зримо проявляются их темпераменты, философские установки, самосознание. Трагические и драматические страницы мировой войны, разлука с близкими, детьми и внуками, болезни, смерть жены Струве Нины Александровны, гибель Поля Скорера — мужа дочери Франка Наташи, бытовые подробности жизни обоих изгнанников образуют «домашний» фон переписки, ныне воспринимаемый как бесценно исторический и необходимый для осознания их глубоко личностных черт.

Франк испытывает в тяжелые времена войны, оккупации Франции и преследований гестапо необыкновенный прилив творческих сил. Он пишет книгу по философии религии «С нами Бог», обдумывает работу по теоретической философии, «в центре которой стоит проблема “творчества” как воплощения духа в чувственные формы, или “выражения” (духовного в конкретном)» (21 марта 1943). Сначала на юге Франции в Лавандоне, затем в гренобльской деревушке (департамент Изер) он лишен возможности пользоваться необходимыми книгами по биологии и новейшей физике, лингвистике и эстетике и «вынужден ограничиться кратким записыванием мыслей» (там же). Он назовет эти записи «Мыслями в страшные дни» (начато 19.XI.1942)*.

В то же самое время Струве занят сразу тремя итоговыми трудами — «История хозяйства», «Система критической философии», «История экономического мышления»: «Работа трудная, ибо я могу “исторически” и вообще научно работать, только соединяя широчайшие “обобщения” с детальным исследованием, а исследовательская работа и требует необычайной точности и поглощает много времени» (31 марта 1943). Франк настоятельно советует ограничить столь широкие научные замыслы, которые «превосходят просто физическую, человеческую способность реального осуществления» (5 апреля 1943).

Книга «Система критической философии» должна была синтезировать философские идеи Струве разных лет, разбросанные в его многочисленных прежних работах, духовный опыт жизни, теоретический и практический. В письме Струве к Франку от 31 марта 1943 года сделана попытка кратко определить свое философское мироощущение: «От Вас обоих (Лосского и Франка. — А.Г.) я отличаюсь тем, что, не будучи скептиком, я убежденный агностик, и мой “теоретический” агностицизм психологически и по существу как-то связан с практическим “консерватизмом”. Если мне удастся довести до конца свою “Систему критической философии”, эта связь религиозно-метафизического агностицизма с практическим консерватизмом, построенным, как у Аристотеля, на идее Mεδóτηζ <медотес>, будет как бы важнейшей pointe всей моей философии, не только социальной, но и религиозно-метафизической». К сожалению, труд этот не был завершен.

В ответном письме 5 апреля 1943 года Франк уточнил свою «философскую установку», показал «религиозную эволюцию» в последние годы. Он, отталкиваясь от философии Н.О. Лосского, представил собственную позицию: «Меня привыкли сближать с Лосским. <…> Но в основном я совершенно не разделяю его установки наивного (в буквальном, полновесном смысле слова) реализма или, что то же, догматического рационализма. <…> Напротив, моя установка в основном очень близка к той, о которой ты пишешь. Моя основная интуиция состоит в невыразимости, в отвлеченных понятиях, реальности (которая, как таковая, доступна лишь целостному мистическому опыту). Но одновременно я противник всякого субъективистического феноменализма».

Для последнего периода философии Франка характерен поиск почти недостижимого синтеза философских воззрений и религиозного опыта. Об этом же он пишет Струве: «Религиозная эволюция состоит, коротко говоря, в переходе от умонастроения отрешенности к положительной религиозной оценке конкретной воплощенной жизни. Философски это отразилось в том, что — будучи всю жизнь «платоником» (и в нек<ото>ром смысле оставаясь таковым и теперь) — я только недавно (лучше поздно, чем никогда) осознал огромную положительную ценность “аристотелизма” — мотива живой, воплощающейся в конкретной реальности и ее формирующей идеи (энтелехии) — и ложность (и вредность) культа отрешенной идеальности».

Для Франка тип личности П.Б. Струве всегда философски ассоциировался с аристотелизмом, себя он считал платоником. Они были различны по темпераменту, но оба прокладывали пути к неохристианскому синтезу и в конце жизни обнаружили «таинственное сродство… основных интуиций».

Франк разворачивал целую программу религиозно-философских «конкретизаций» и «обобщений», что стало бы «завершением» творческой жизни: «Моя основная онтологическая интуиция состоит теперь в том, что сущность бытия и жизни есть творчество, формирование, воплощение, внедрение творящего идеального начала в косную “материю”. Научное естествознание возвращается теперь (не только в биологии, но и в физике) к аристотелизму. Чтобы осуществить эту интуицию, мне нужно было бы создать универсальную философскую систему, опирающуюся на естествознание и науки о духе (психологию, языкознание, эстетику, социологию) и завершающуюся логическим и религиозно-философским синтезом». Но это оказалось неподъемной задачей.

1 января 1944 года Струве известил своего друга: «Я очень принял к сведению твой разумный совет: сосредоточить силы на самом главном, на обобщениях, но моих собственных мыслях… Задача моя немалая: дать новый и в известном смысле безжалостный синтез русской истории, не российского пространства, а русской культуры и российской государственности. Эту умственную задачу я не только разрешаю, но переживаю всеми фибрами своей души, ясно видя, что мне остался уже очень небольшой кусочек жизни в смысле творческих возможностей и способностей». В открытке от 5 февраля 1944 года Франк поздравил Струве с приближающимся днем рождения. Ответа он не получил.

Эпистолярный диалог Петра Струве и Семена Франка сам по себе выразил, говоря словами Франка, «долгий и драматический духовно-исторический опыт» поколения конца XIX — первой половины XX века и осознается культурным и историческим памятником этой эпохи русской и европейской истории.

П.Б. Струве, 1905Фрейбург, Германия 1904. Стоят слева направо: Струве, Нина Струве, В.Я. Яковлев-Богучарский, Н.А. Бердяев, сидит: С.Л. ФранкПисьмо П.Б. Струве С.Л. Франку. 13 ноября 1926 г.Письмо С.Л. Франка П.Б. Струве. 6 мая 1943 г.