Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

XXI век: вызовы и угрозы

Концепция

Дискуссия

Наш анонс

Свобода и культура

Личный опыт

Горизонты понимания

№ 38 (3) 2006

Общественный договор — 2008: критерии справедливости

Александр Аузан, президент Института национального проекта «Общественный договор»

Начало нового политического цикла всегда проблема, в любой стране, тем более в России. Мы вновь, уже второй раз, приближаемся к завершению сдвоенного политического цикла — окончанию парламентских и прези­дентских полномочий. Однако при недостроенности институтов и существующих рисках нынешний переход, на мой взгляд, будет тяжелее, чем переход 1999 — 2000 годов. Когда я начинаю смотреть на компо­ненты этой задачи, то сначала сочувствую тем, кто ре­шает ее в Кремле, а потом начинаю сочувствовать нам, потому что нерешенность этой задачи скажется на нас. Судя по последним годам, когда практически все рефор­мы либо забуксовали, либо были отложены, невольно отмечаешь, что в каждой из них были реализованы ин­тересы отдельных небольших по численности, но существенных по влиянию частных групп. Например, монетизация социальных льгот — вроде неуспешная рефор­ма, а у фармакологических компаний все в порядке. И в каждой реформе можно увидеть эту же черту: власть ок­ружает заботой плотное созвездие маленьких групп специальных интересов с сильными денежными мотивациями. Я думаю, что и у принимающих сегодня властные решения денежная мотивация гораздо сильнее власт­ной. Почему?

Потому что эти люди должны решать вопрос о преемст­венности исходя из того, что им нужно сохранить и при возможности приумножить активы и при этом не по­пасть под удар. Ведь они сами создали прецеденты уго­ловного преследования своих конкурентов и политических противников. Поэтому закономерно ожидать, что группа, которая победит в конкуренции, может приме­нить эти инструменты против них. Культура договороспособности у них низкая в силу их профессионального происхождения. Не было у них опыта договариваться, который возникает в некоторых других профессиях.

Я убежден, что никакого третьего срока и пересмотра конституции быть не может, потому что существенное изменение политических правил грозит активам пред­ставителей властной элиты. Что в таком случае еще можно сделать? В принципе можно отдать власть, но где гарантия, что к ним не будут применены меры преследо­вания, иногда законные, иногда незаконные, как в России бывает? Тогда, может быть, с избира­телями договориться, купив их голоса че­рез «национальные проекты»? То есть раздать населению часть денег, которых в таком количестве у российского госу­дарства никогда еще практически не бы­ло. Но когда их начинаешь делить на 144 миллиона, сразу выясняется — не такие это уж и существенные деньги. Я пред­ставляю, как это все происходит в Минфине: «Да, правильно, надо дать врачам, но только всем не получается. И женщи­нам тоже надо дать, но только через три года после рождения второго ребенка и чтобы использовать их можно было по­том, потому что с деньгами на самом деле у нас не так хорошо, как кажется: уж очень многочисленно российское насе­ление, несмотря на демографический спад». Да и к тому же институты так уст­роены, что эти деньги в цель практиче­ски никогда не попадают. Реформы-то не сделали в этой сфере, значит, деньги по дороге рассеиваются и создают на выходе отрицательных эффектов не меньше, чем положительных ...

Подозреваю, что реальной проблемой сегодня является справедливость, я это слово до сих пор с трудом произношу. На протяжении последних десяти лет, как экономист, я вообще его отвергал. А те­перь стал им пользоваться, потому что эта ставшая наиболее острой проблема имеет решение. Что дает мне основание это утверждать?

у каждого сдвоенного политического цикла в России была своя центральная идея. В девяностые годы это была идея свободы, у нынешнего политического цикла — идея стабильности. Почему конституцию нельзя менять? Потому что нужна стабильность! Полагаю, что про­блемой следующего цикла выступает справедливость. Во-первых, за послед­ние пятнадцать лет все показатели дифференциации доходов разных слоев на­селения — я имею в виду индекс Джини, децильный коэффициент фондов, кри­вую Лоренса — дружно росли. И когда по 2005 году утверждают, что вроде бы впер­вые разрыв между низшими и высшими по доходам группами снижается, то, как экономист, я в это не верю, потому что не бывает снижения названных показате­лей в условиях такой инфляции. Инфляция — это всегда налог на бедных. И по­нятно, что если реальная инфляция вы­ше 11 процентов, то по продовольствию, то есть для наименее доходных групп, она достигает 20 процентов. Какое сни­жение разрыва?

Второе обстоятельство, которое застав­ляет думать, что эта тема центральная — высокое положение справедливости в том, что экономисты называют «надконституционными правилами», неформальными правилами высшего порядка. Тама­ра Георгиевна Морщякова однажды обра­тила внимание, что три русских слова являются однокоренными: право, правда и справедливость. Причем правда — это об­раз должного будущего, право — это нор­ма, по которой живут люди, а справедливость их объединяет. Однако не у всех на­родов разные ценности стоят одинаково высоко. Одни могут стоять выше, другие ниже, но то напряжение, которое отражают экономические показатели, — это вроде повышения артериального давле­ния. Инсульт может случиться. Если мы посмотрим, вокруг чего идет борьба, пропаганда, политические спекуляции, манипулирование, то всюду так или ина­че обнаружим проблему несправедливос­ти, а дальше обсуждение вопроса «кто ви­новат». То ли украинцы сожгли наш газ, а грузины пытаются нас отравить «Боржо­ми». ТО ли таджики вывозят наши родные доллары за границу, а евреи с азербайджанцами захватили нефтяную про­мышленность.

Ясно, что все это попытки объяснения несправедливости: Но тогда встает вопрос, а что есть справедливость? Я на эту тяж­кую для себя тему хотел бы все-таки вы­сказать несколько соображений, потому что мне кажется, проблема имеет решение, только надо понять, кто должен ее решать и для кого.

Начну с того, что вообще-то в последние тридцать лет существует несколько иная постановка этой проблемы, чем в пред­шествующей философской, религиоз­ной, этической, юридической литерату­ре. Тридцать лет назад гарвардский фи­лософ Джон Ролз написал книгу «Теория справедливости», где предложил крайне простой подход к пониманию того, что есть справедливость. Он исходил не из нравственных норм, а из набора правил общественного устройства, о которых разные люди договорились бы, при усло­вии, что они не знают заранее, какое общественное положение будут занимать. Как если бы мы рассуждали, скажем, о на­ших внуках, живущих в обществе, где мы им не сможем оказать поддержки. Какие необходимы правила, чтобы они могли благополучно жить?

Чтобы приблизиться к критериям спра­ведливости, на которых Ролз строит свою теорию, приведу историю про раз­ведчика, предположим Джеймса Бонда, которого глава разведывательной служ­бы отправляет в страну Р. со словами: «Вы будете работать под хорошей леген­дой. Вы миллионер, у вас будет «кадиллак», особняк, длинноногая секретарша. Одну минуту, мне надо только обсудить вопрос с финансовым менеджментом. Поговорив по телефону, он сообщает: "Так, концепция поменялась: вы бомж и живете на свалке"». Если концепция так меняется, то какие существенные три во­проса должны волновать Джеймса Бон­да? Первый исходит из того, что Джон Ролз назвал «равными правами свобо­ды»: ехать или не ехать ему на этих усло­виях в страну Р.? Второй: существуют ли «социальные лифты», которые позволи­ли бы ему, начав свою жизнь бомжем на свалке, стать миллионером с «кадилла­ком», особняком и секретаршей? И третий: нельзя ли начать все-таки не с бом­жа, а, например, замаскироваться под работника текстильной фабрики, но при этом рассчитывать на приличный уровень жизни? Посуществу, это и есть три критерия справедливости, о которых го­ворит Ролз.

Вначале о первом критерии — равных пра­вах на свободу. Согласно Ролзу, если вы хотите, чтобы модель справедливости ра­ботала, нельзя допускать, чтобы свобода обменивалась на дополнительный доста­ток, иначе модель не будет работать. Должен заметить, что необязательно читать книгу Ролза, чтобы это понять. Наша страна в ХХ веке шла именно по такому пути и модель не сработала, хотя люди продолжают вспоминать о справедливо­сти в СССР. Говорят: вот, при Брежневе ... Но при Брежневе уже была корруп­ция. При Хрущеве поднялась номенклатура. При Сталине? Да, тогда замечатель­но работали «лифты»: человек с самого низа мог подняться до самого верха, но надо понять, что приводило их в движение. Выдвижение и доносительство в ус­ловиях террора — это две стороны одной медали: расчищаешь путь наверх, убирая своего начальника, но тебя, как правило, ожидает та же судьба.

Отобрали свободы во имя выхода страны из патриархального состояния, из разрухи. Чего добилась в итоге система? Пар­тийная верхушка имела уровень достатка примерно среднего класса в Западной Ев­ропе. Может быть, члены политбюро поднимались еще выше. Но в целом сис­тема была малоэффективной и не только не обеспечивала справедливость в смыс­ле сокращения разницы в доходах, но и не гарантировала достатка даже высшим слоям, потому что точка отсчета была слишком низкой. Реальная проблема с этим первым критерием существует и сегодня, и ее суть в том, что обеспечение прав и свобод — это серьезная системная работа, это затраты. Ее результативность во многом зависит от образования и имущественного достатка людей. Вообще го­воря, все развитые демократии возника­ли как демократии образованных и иму­щих людей. Образованным легче пользоваться правами.

Теперь о втором критерии, который Ролз определил как открытость позиций для карьеры, которая напрямую связана со степенью активности людей. Я бы не сказал, что у нас пассивное население, хотя, конечно, века авторитарных и тотали­тарных режимов научили людей жить по формуле «не высовывайся, от других не отставай, дают — бери, бьют — беги». Ак­тивность очень специфична в России, потому что она связана, например, с самовыживанием. Огромный бонус для российской власти — способность людей выживать в самых неблагоприятных условиях. В 1998 году, пока правительство и эксперты думали, как преодолеть тяжелейший кризис, прогнозируя, что на это уйдут десятилетия, люди вытерли слезы, списали убытки, начали с нуля и практи­чески через полгода обнаружились при­знаки преодоления кризиса. Такая актив­ность сильно отличается от активности, направленной, скажем, на достижение и удержание власти.

Третий критерий связан с положением низ­ших слоев населения. Основные споры экономистов затрагивают как раз эту тему. Так, нобелевский лауреат по экономике Джон Харшани возразил Ролзу: «Да с че­го вы взяли, что справедливость измеряется достатком тех, кто находится в самом низу социальной лестницы? Это вер­но только при условии, если люди совсем не склонны к связанному с карьерным ростом риску. Тогда они требуют гаран­тии социального равенства. Вовсе не оче­видно, что люди не способны на риск». Возвращаясь от этого рассуждения в Россию, хочу сказать, что у нас очень слож­ное отношение к риску. С одной стороны, есть традиции православной общи­ны, которая не только отвергает риск, но и осуждает людей, склонных к нему. А с другой стороны, есть русское «авось», есть самая рисковая игра в истории человечества, которая носит название «русская рулетка». В нее, между прочим, играли не только русские офицеры девятнадцатого века, в нее сыграли и рос­сийские предприниматели в начале девяностых годов двадцатого. «Русская рулетка» вполне популярная игра. Посмотрите, как наши люди ездят отдыхать. В Та­иланде цунами — никто не отказывается от путевок, в Египте теракты — да бог с ними, авось пронесет. Европа отказыва­ется, наши соотечественники едут. Так что вопрос об отношении в России к ри­ску спорный. 

Каковы же реальные контуры возмож­ной российской справедливости? На мой взгляд, говорить о единой модели справедливости для России, по меньшей мере, преждевременно, потому что мы имеем группы населения с разными физическими, образовательными и имущественны­ми характеристиками, с неодинаковой активностью, склонностью к риску. Обобщая и опуская названные и другие критерии, остановлюсь на трех тенден­циях в развитии ситуации и огромной яме на пути каждой из них.

Первая тенденция очевидна, о ней прак­тически все время говорит власть: старшему поколению надо, мол, уходить. Идея, что у молодых сегодня нет, в отли­чие от девяностых годов, возможности продвинуться, уже осознана властью, ко­торая начинает предлагать различные варианты продвижения, поскольку вы­росла из комсомольской элиты и знает технологию отбора. Это хороший вари­ант для людей, склонных к риску, которые хотели бы подняться, используя молодежные движения, партийный аппа­рат. Есть несколько препятствий на этом пути. Во-первых, маловато пози­ций. Следовательно, надо, например, заняться огосударствлением, чтобы созда­вать новые чиновничьи позиции, и все равно их не хватит для значительно числа людей. Вторая проблема гораздо бо­лее тяжелая. В 2002 году Нобелевскую премию по экономике за «анализ рын­ков с несимметричной информацией» получил Джордж Акерлоф, который до­казал, что конкуренция далеко не всегда ведет к улучшению свойств товаров, ус­луг, менеджмента; она может вести и к их ухудшению. Очень важное положе­ние, имеющее отношение не только к экономике. Если потребитель не понимает, какой продукт получает, не может в нем разобраться, будет работать механизм ухудшающего отбора. То есть воз­никает ситуация, которую задолго до Акерлофа описал еще Гегель, характери­зуя людей, «принимающих возбуждение за вдохновение, усилие за работу, а уста­лость за результат». Это и есть признак ухудшающего отбора. Следовательно, конкурентная модель справедливости должна быть достроена, чтобы она не только реально работала, но и не приводила к ухудшающему отбору.

У нас в последнее время часто говорят о так называемом новом государственном менеджменте. Российское правительство пытается вести реформы в этом направлении. Но если посмотреть на то, как та­кой менеджмент развивался в Англии, Ирландии, Франции, Италии, то там все начиналось с хартии граждан, то есть оп­ределения того, что людям нужно от го­сударственного управления, а потом со­здания законодательства о стандартах оказания государственно-властных услуг: правил и показателей работы чиновни­ка, административных регламентов и так далее. У нас все наоборот.

Это не банальная задача, потому что за­ранее не известно, что народу нужно от власти. Для ирландцев, например, самая важная характеристика государственно­го управления — это доброжелательность. А для французов — нет. Ты можешь быть недоброжелательным, можешь не улыбаться, но изволь на пятый звонок поднять трубку телефона и в такой-то срок решить мою проблему. У нас же формы вроде заимствуются, а модель строится с другого конца. Приведу лишь один пример: Федеральная налоговая служба приняла государственный стан­дарт оказания услуг и обслуживания в на­логовых органах и там есть пункт: клиент должен быть обслужен за 15 минут. Но как обслужен, что значит обслужен? Что происходит в налоговых инспекциях? Человек отстоял очередь, с ним работа­ли, а потом говорят: «Так, пятнадцать минут закончились, пойдите и встаньте в конец очереди, потом продолжим». Так эта система и будет работать, пока мы строим ее на принципе «лифты с лифтерами ухудшающего отбора».

Вторая тенденция, в которой, казалось бы, тоже есть место для активных, самостоятельных людей. И в данном случае предположение о том, что молодой человек «пробьется», проходя через школу, университет или рынок, оказалось иллюзией, поскольку условия равного старта для всех не обеспечиваются.

 Экономисты, социологи, юристы рассуж­дали и в этом случае вроде бы логично: люди ведь все равно платят школьным учителям, репетиторам и т.д. — ну и давайте все это легализуем. Однако вскоре стало очевидно: это типичная логическая ошибка, о которой писал в свое вре­мя тот же Гегель. У него есть притча про научные обобщения, которая мне очень нравится. Курица, наблюдая, как человек каждый день приносит ей зерно, обоб­щая, делает заключение, что он существу­ет именно для этого. Но однажды чело­век приходит не с зерном, а с ножом и раз и навсегда отучает курицу от научных обобщений.

То, что люди согласны принимать вре­менные трудности и находят пути для их преодоления, нельзя возводить в закон. И в этом же ряду стоит проблема бесплатного образования или, скажем, проблема армии, которая в советские времена была институтом справедливости, через который человек из деревни имел шансы подняться по социальной лестнице. Сей­час же для меньшинства армия по-прежнему лифт, а для других может оказаться бетонной плитой, которая перекрывает движение лифта.

Словом, для категории самостоятельных людей справедливость работает отнюдь не автоматически. Необходимы соответствующие институты, социальная инфраструктура, законодательная база и, конечно, финансирование. 

Теперь о третъей тенденции, имеющей отношение к людям, не склонным участвовать в конкуренции, хотя они хотят и умеют работать. В стране эффективных рабочих мест в настоящее время милли­онов на сорок населения, не больше, а для остальных миллионов работы нет, а, следовательно, нет и одного из важнейших ресурсов справедливости. Нель­зя сказать, что нынешнее экономическое «процветание» совсем не создает рабочих мест. Порой создает очень экзотические: крупье, сомелье, еще пяток профессий, которые прежде в тариф­ных справочниках не встречались. Бо­гатство, конечно, просачивается сверху вниз, в том числе создавая и рабочие ме­ста, но далеко не в тех количествах и не того качества, чтобы можно было гово­рить о заметном движении к сокращению разрыва в доходах. Иные видят при этом решение проблемы в существен­ном повышении налогов на богатство. Однако, если пойти по этому пути, мож­но подорвать стимулы для предприни­мательства, опустить верхнюю планку и, сократив разрыв, ухудшить в итоге поло­жение тех, кто внизу. На мой взгляд, нужно сокращение разрыва не в доходах, а в расходах. Решения на этот счет есть и они не очень сложные, но экономисты не любят о них говорить, потому что это задевает интересы среднего класса, к которому они нередко принад­лежат. Известный нобелевский лауреат Гуннар Мюрдаль в свое время утверж­дал, что большинство вполне эффективных решений может блокироваться средним классом потому, что эти реше­ния ему не выгодны. Что в нашем случае нужно сделать для того, чтобы регулиро­вать разрыв в расходах, то есть направлять расходы богатых классов на созда­ние рабочих мест, а не на Рублевка-лайв? Нужны адекватные налоги на недвижимость и одновременное снижение издержек при инвестировании денег. Но налоги на недвижимость касаются не только высших классов, богатые переносят их легче, а тяжелее приходится среднему классу. И еще «тяжелее» коррумпированному чиновнику, которому «двоюродная тетя» оставила в наследст­во особняк стоимостью 50 миллионов долларов, а оставила ли она деньги, что­бы платить налоги за него?

Второй аспект проблемы — серьезное сни­жение издержек при инвестировании. Когда у нас говорят об экономическом росте, то забывают о высоких транзакционных издержках бизнеса, которые для кого-то служат источником доходов. Почему самый провальный из нацио­нальных проектов, на мой взгляд, до­ступное жилье? Потому что строители много получают? Совсем не поэтому, а потому что рынок монополизирован и по странному стечению обстоятельств связан зачастую в регионах с местными чиновниками, которые превратили выдачу лицензий в доходный бизнес, или с их родственниками, использующими административный ресурс.

Но все проблемы меркнут по сравне­нию с той, что стоит на пути к реализа­ции любой модели справедливости. Я имею в виду свойство людей завидовать чужому успеху. Это отнюдь не только российское качество, как принято ду­мать, оно носит универсальный харак­тер. О проблеме зависти экзистенциональные экономисты писали еще сто лет назад. Например, Леблен рассуждал в этой связи о завистническом сравнении. Люди, лишенные возможности отстоять достоинство, подняться по социальной лестнице, всегда склонны, по выражению Ролза, к «болезненному сопоставлению». Тем более, когда видят на каждом шагу рекламу, предлагающую «подарить любимой квартиру». Действительно, по­чему бы не подарить? Или не ездить на авто за миллион долларов? Или не при­купить пару гектаров земли под Моск­вой на Рублевке? Ладно бы еще, если бы речь шла об обществе с приличным средним достатком граждан и с соответствующей культурой поведения имущего меньшинства людей.

Существуют разные способы регулирова­ния остроты фактора зависти, удовлетворения запроса на справедливость. На­пример, можно установить с помощью специальных налогов порог для роско­ши, запретить рекламу такого рода. Но есть и другие факторы воздействия на ка­чество социальной среды.

Давно ли частью пейзажа в нашей стране были люди в малиновых пиджаках с золотыми цепями навыпуск? Почему исчез­ли эти специфические атрибуты отличия? Потому что само общество сочло непристойными вызывающие манеры далеко не лучших своих представителей. Общественное мнение определяет во многом формирование критериев досто­инства, стандартов и норм поведения, в том числе и для людей пассивных, кото­рые хотели бы достигнуть приличного положения, но при этом не очень склон­ны рисковать. Френсис Фукуяма однажды сказал: принято считать, что совре­менный человек вообще не любит иерар­хию. На самом деле он отрицает иерархию, в которой его положение ниже среднего уровня и благосклонно прини­мает ту, что поднимает его статус выше среднего. Следовательно, иерархий должно быть столько, чтобы в какой-то из них человек мог реализовать ту или иную модель справедливости сообразно своим индивидуальным качествам и воз­можностям.

Таким образом, общество справедливо­сти для большинства может существо­вать лишь в качестве метафоры, потому что само большинство — это миф, который придумали политики, победившие на выборах, это абстрактная конструк­ция, возникающая в процессе политиче­ской конкуренции. На самом деле общество состоит из множества меньшинств, и речь можно вести о гармонизации различных версий справедливости для каждого меньшинства. В этом, собственно, и состоит главная функция активных сил в обществе, представляющих разные группы населения и ориентирован­ных на разные политические силы в зависимости от подхода последних к решению проблемы справедливости. При этом любые варианты стыковки различ­ных моделей справедливости требуют от разных групп граждан готовности ид­ти на некоторые уступки и жертвы для достижения своих принципиальных це­лей. Например, если средний класс стремится к реализации модели само­стоятельного роста, то ему придется принять налоги на недвижимость. А ес­ли реализовывать модель роста благосостояния людей малообеспеченных, це­нящих прежде всего стабильность и не склонных к риску, то надо средства, ска­жем, того же стабилизационного фонда вкладывать даже не в промышленные предприятия, а в создание эффектив­ной системы правил функционирования социальной инфраструктуры, бесплат­ного образования, эффективной судеб­ной системы. Наконец, и те и другие должны согласиться тратить время, усилия, средства для разработки и приведе­ния в действие упомянутой хартии граждан, то есть жесткой и внятной регламентации действий чиновников, ли­шающих их поля для произвола и коррупции.

Надо ясно сознавать, что речь в данном случае идет о структурных преобразованиях, требующих интеллектуальных уси­лий, крупных финансовых затрат и поли­тической воли.

Н.А. Ярошенко. Старое и молодое. 1881В.М. Максимов. Все в прошлом. Конец 18802х