Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

XXI век: вызовы и угрозы

Концепция

Дискуссия

Наш анонс

Свобода и культура

Личный опыт

Горизонты понимания

№ 38 (3) 2006

Глобальная безопасность и суверенные демократии*

Дмитрий Тренин, заместитель директора Московского центра Карнеги

В 2003 — 2005 годах в российской внешней политике произошли не очень заметные, но по сути революционные перемены. Коротко их можно охарактеризовать как переход от курса на преимущественное сотрудничество с Западом к тому, что мо­жет быть обозначено как политика конкуренции. Для наглядности предлагаю такой образ: до сих пор Россия, подобно Плутону, вращалась вокруг западного «ядра» системы, а теперь она с этой орбиты сошла и начинает двигаться по собственной траектории. В часто употреб­ляемом в Кремле сочетании «суверенная демократия» — что бы оно ни означало — упор очевидно сделан на пер­вое слово.

Почему так произошло? Я думаю, что это во многом ре­зультат глубокого разочарования российской политиче­ской элиты в Западе как политическом партнере. В на­чале 90-х годов Россия стремилась войти в любые за­падные организации, клубы, альянсы, но, правда, на своих условиях. Ни в очереди стоять, ни меняться вну­тренне никто не желал. Ясно, что при такой постановке вопроса интеграция РФ в западное сообщество была фактически невозможной. После 11 сентября 2001 года была предпринята новая попытка «внедрения в Запад»: достаточно вспомнить первоначальные надежды Крем­ля на тесный антитеррористический союз с США, а ког­да это оказалось невозможным — проект «новой Антан­ты» в составе Франции, Германии и России. Альянс, ко­торый уравновешивал бы США внутри «расширенного Запада», однако, не состоялся: несмотря на все политические разногласия между Америкой и «старой Евро­пой», трансатлантические связи продемонстрировали свою прочность, а Россия так и осталась внешним фак­тором. То, что в Москве представлялось потенциаль­ным стратегическим сдвигом, оказалось тактической комбинацией.

После неудачи этой последней попытки «пристыковки» России к Западу какие-то струны в Кремле, по-видимо­му, лопнули. Выступая на следующий день после Бесланской трагедии, президент Путин по существу обвинил Запад в том, что он созна­тельно направляет энергию исламского экстремизма против России, поскольку Запад не заинтересован в сильной и спло­ченной России, боится ее.

В таком отношении к Западу, его интере­сам и политике по отношению к России проявилось традиционное мировоззре­ние, которое вновь, после полутора деся­тилетий интеграционистских усилий или хотя бы их имитации, стало главен­ствующим в российских правящих кру­гах. Это убеждение в наличии серьезных противоречий в интересах России, с одной стороны, и США (а часто США и ЕС), с другой. Это видение мира прежде всего как поля борьбы, соперничества и конкуренции. Сотрудничество, конечно, тоже существует, но оно не определяет существо отношений. Россию нигде не ждут с распростертыми объятиями. Ус­пешное сотрудничество есть результат успешной конкуренции и борьбы. Ины­ми словами, вначале надо бороться с Западом насчет условий сотрудничества и только потом, если результат приемлем, можно будет сотрудничать. Главным, оп­ределяющим фактором международных отношений является сила в ее различ­ных проявлениях. Печальная, но глубо­кая уверенность, что у России в принци­пе нет в мире друзей, и это нормально. Слабые не любят ее потому, что не забы­ли гнет СССР, а сильные — потому что поднимающаяся вновь Россия может со­ставить им конкуренцию. Как и раньше, у России только два настоящих друга. При Александре III— армия и флот, а сейчас — нефть и газ.

Каковы последствия возвращения тради­ционализма? Прежде всего — это появле­ние элементов политики с позиции силы. Речь идет не об ошибках российской внешней политики, а о ее мутации. При этом бросается в глаза самоуверенность и слабая восприимчивость к внешним сигналам.

Сошлюсь в этой связи на известный при­мер газового конфликта с Украиной. Ка­залось бы, можно было предвидеть, что «взять Киев в клещи» с востока и запада не получится, что страны Евросоюза не встанут на сторону Москвы в конфликте с «оранжевой» властью, что ответствен­ность за недопоставки газа возложат в основном на Россию. Тем не менее со­блазн продемонстрировать силу, «за­крыть газовый кран» буквально в пря­мом телеэфире перевесил соображения осторожности.

Действительно, за первые месяцы 2006 года капитализация «Газпрома» сущест­венно — на 100 млрд долларов — возрос­ла, но «особенности национального сти­ля российской внешней политики» обер­нулись существенными потерями для России как государства. Нарочитая глухота к внешней критике («нас все равно не любят, пусть хоть теперь зауважают за си­лу и готовность ее продемонстриро­вать») способна привести внешнюю по­литику России к более серьезным ошиб­кам и тяжелым провалам.

Надо учитывать, что российско-амери­канские отношения находятся сейчас в удивительном положении. Несмотря на то, что между двумя странами нет серьез­ных проблем, сами эти отношения хуже, чем когда-либо с 1991 года. Динамика от­ношений Москвы и Вашингтона в целом негативна — впервые после Рейкьявик­ского саммита 1986 года. Поэтому когда вице-президент США Чейни говорит в Вильнюсе, что никто не считает Россию врагом, но произносит это слово, а пре­зидент Путин отмечает в ежегодном По­слании Федеральному собранию, что ни­кто не собирается повторять ошибок гонки вооружений, но добавляет при этом, что сама гонка вооружений возрождается, то это тревожные симптомы. Ко­нечно, для полномасштабной холодной войны оснований нет, но похоже, что пе­риод упущенных возможностей может смениться периодом политических столкновений с реальными потерями для обеих сторон.

Теперь о глобальной безопасности. Оста­новлюсь на одном ее аспекте: «заморо­женные» конфликты на постсоветском пространстве и «косовская» модель их решения. Предположим, что события в Приднестровье, Абхазии, Южной Осе­тии развиваются в направлении их окон­чательного отделения от Молдавии и Гру­зии и полной суверенизации. Правда, надо иметь в виду, что «косовская мо­дель» предполагает не только легальный выход части государства из-под юридического контроля столицы бывшего «Центра», но и согласия этого центра с отделе­нием территории. Белград своего по­следнего слова еще не сказал. Однако можно смело утверждать, что Тбилиси и Кишинев своего согласия на уход терри­торий не дадут. Каковы могут быть последствия? В Приднестровье сравнительно мирное сосуществование может опять превратиться в «стреляющий» конфликт. Что касается Абхазии и Южной Осетии, то перспектива их вступления в состав Российской Федерации фактически от­кроет ревизию постсоветских границ России. Это может коренным образом расшатать ситуацию и вокруг России, и внутри ее.

Хочу обратить внимание, что в условиях усиливающегося соперничества России и США на постсоветском пространстве вероятность рискованных «проб сил» на Украине, Кавказе и в Средней Азии воз­растает, а шансы на сотрудничество сни­жаются. «Суверенная великая держава» отстаивает свою сферу интересов от про­никновения в нее «глобального гегемо­на», то есть США.

Итак, «интеграция отыграна в архив», да здравствует вечная борьба? Проблема интеграции России в современный мир и сохранения ее идентичности (и сувере­нитета) стала темой моей недавно вы­шедшей книги «Интеграция и идентич­ность. Россия как “новый Запад”»*.

Основные тезисы сводятся к следующе­му. Во-первых, Россия сегодня нуждает­ся не в повышении своего международ­ного статуса, внешнем признании ее ве­ликодержавия, а в глубокой и всесторонней модернизации. Ее интерес — в том, чтобы стать успешной, конкурентоспо­собной по стандартам ХХI века.

Второй тезис. Для большинства стран — союзниц Советского Союза путем к модернизации стал путь европеизации, то есть интеграция этих стран в Европей­ский союз и в НАТО. В силу целого ряда причин этот «интеграционный лифт» Россию поднять не в состоянии. А сама Россия не в состоянии «втиснуться» в этот лифт. Значит, этот вариант не проходит.

Наконец, выход заключается в том, что Россия не примыкает к Западу, не присоединяется к его институтам, а трансфор­мирует и реформирует сама себя и при этом становится тем, что я называю «но­вым Западом». Запад в этом смысле не тождественен понятию Европа. Это не географическое понятие, не совокуп­ность каких-то стран, а набор наиболее успешных и проверенных внутренних институтов, начиная с незыблемости прав собственности, свободы личности и ее ответственности, господства закона, ограниченного правительства и так да­лее. Россия, на мой взгляд, в принципе способна пройти по этому пути и тем са­мым достичь впервые в своей истории качественного тождества с теми, кого она постоянно догоняла. И при этом не утратить свою идентичность.