Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

XXI век: вызовы и угрозы

Концепция

Дискуссия

Наш анонс

Свобода и культура

Личный опыт

Горизонты понимания

№ 38 (3) 2006

Стратегия и импровизация во внешней политике

Николай Злобин, директор российских и азиатских программ Института мировой безопасности, Вашингтон, США

Попробую поставить вопросы, свя­занные с формирующимся сегодня новым мировым порядком, с между­народной безопасностью, с ролью России и других стран в том, как обеспечить эту безопасность и международную стабильность, если мы сообща вообще в состоянии этого достичь.

Главная проблема, главный вызов и главная опас­ность, которую я вижу, состоят в том, что на фунда­ментальном уровне мы не понимаем состояние совре­менного мира, основные тенденции его развития. Мы знаем, что это уже не холодная война, которая теперь выглядит просто «детским садом», потому что тогда было все просто: противостояние двух супердержав по определенным правилам игры — ракеты направлены друг на друга, традиционная армия, танки — и все это на фоне экономического и идеологического про­тивостояния. Однако после 15 лет празднования похо­рон холодной войны вдруг выяснилось, что на самом деле мир стал еще сложнее, еще опаснее, еще более непредсказуемым. Оказалось, что интеллектуально мы банкроты. Я не боюсь это сказать, поскольку зани­маюсь этим профессионально, и интеллектуально я тоже банкрот, так как у меня нет ответов на основные проблемы, связанные с обеспечением международной безопасности. Мы в интеллектуальном тупике с точки зрения понимания мира, в котором начинаем жить. Проблема заключается в том, сумеем ли мы выбраться из этого тупика.

Очень многое, почти все, что мы сегодня используем в международных отношениях или в поисках обеспече­ния собственной и международной безопасности, вновь берется из арсенала холодной войны. Да, само понятие угрозы изменилось, но мы не очень понимаем, а что собственно нам угрожает? После Второй мировой войны, когда сформировалась политическая система старого мирового порядка, было понятно, что речь идет о противостоянии государств и блоков. Менялось качество оружия и качество стратегии, но в принципе одни государства противостояли другим. После 11 сен­тября 2001 года ситуация изменилась принципиально: появился неформализованный враг, так называемый международный терро­ризм, с которым государственными средствами бороться очень трудно, потому что у этого врага нет армии. Бросать против него армию бессмысленно, как и вводить экономические санкции, поскольку у него нет и конкретной терри­тории. Мы не знаем, насколько в состоянии защитить себя, так как не знаем, от­куда может исходить угроза. Одно понятно, что идея военных блоков себя исчерпала: с кем, собственно говоря, вступать в блок? И зачем? Американцы, например, выдвинули концепцию гиб­ких коалиций, рассчитанных на реше­ние какой-то одной проблемы, — кто хо­чет, участвует, как только решили задачу, разбегаемся. Не дай Бог подписать с кем-нибудь долгосрочное соглашение, пото­му что кто знает, где мы окажемся через пять лет, может быть, на противополож­ных полюсах.

Посмотрите на мир, в котором мы сего­дня живем: вся система международных отношений, международное право, меж­дународная практика в нем сложились в соответствии с итогами Второй миро­вой войны, когда была создана Организация Объединенных Наций. Потом были Хельсинки и так далее ... Но эта систе­ма явно не соответствует реальному со­стоянию мира, в котором никто ничего другого предложить пока не может. С од­ной стороны, мы боимся разрушать то, что есть, а с другой — не знаем, что пост­роить на этом месте. Вообще, нужна ли нам, например, ООН? И в каком качестве, для чего? Я, честно говоря, критически отношусь к этой организации, считаю, что она своих политических функций не выполняет уже давно, лет тридцать. Сегодня это хорошая гуманитарная организация, пусть бы она и занималась образованием, эпидемиями, проблемами голода и так далее, но не политически­ми проблемами. Потому что она просто не справляется с этим. Совет Безопасно­сти, на мой взгляд, также несправедливая в нынешних условиях структура. Вот почему в последние годы все чаще стали говорить о «Большой восьмерке», хотя не очень понятно, что это такое. В «Боль­шой восьмерке» многие видят некую альтернативу Совету Безопасности, не­кую площадку, где лидеры главных стран собираются, о чем-то договариваются, но нет пока институтов, которые гарантировали бы выполнение их договорен­ностей. Пять постоянных членов Сове­та Безопасности были выбраны по ре­зультатам Второй мировой войны, но се­годня другие страны правят бал, и когда смотришь на Совбез, то невольно зада­ешься вопросом: а почему там нет, например, Германии? Ведь это главная эко­номика Европы. Вообще логично это или нет? Или вторая экономика мира — японская. Она тоже в нем не представле­на, как не представлена ни одна латино­американская страна. Про Африку я во­обще не говорю. Если в Москве многие видят в Совбезе справедливый междуна­родный институт, то в большинстве стран мира его таким не видят. Да, мир несправедлив. И до распада СССР было понятно, почему он несправедлив, была холодная война. Сегодня проблем противостояния двух противоположных мировых систем нет, но инструмента­рий продолжает оставаться прежним, включая международное право.

Вспомните, что крах мирового комму­низма — распад Варшавского блока, Советского Союза и т.д. — не вызвал какой-либо реакции со стороны ООН. Казалось бы, по словам президента Путина, это была крупнейшая катастрофа ХХ ве­ка, а главная международная организа­ция, которая должна заниматься стабильностью мирового порядка, оказалась ни при чем. Тогда кто, какие международные институты и организации должны были этим заниматься, когда рушилась половина мира? Необходимость выработки новых институтов, новых правил международного правопорядка очевидна, но взяться за это никто не в состоянии, потому что, как я сказал уже, мы фундаментально не понимаем: а что, собственно, хотим? Какими должны быть эти новые правила? Поэтому мы живем в эпоху случайных политических решений, политических импровизаций, особенно в сфере внешней политики ведущих стран мира.

В современной России, как и в некото­рых других странах, много говорят сего­дня о необходимости создания многопо­лярного мира. Правильно, Америка в на­ши дни — единственная супердержава, и делает она, что хочет, ведет себя как слон в посудной лавке, с чем я согласен отчас­ти и отчего мне иногда бывает очень неловко за американскую внешнюю поли­тику, к которой я имею отношение. Но как историк по образованию и как экс­перт в политике могу сказать, что нет ни одного политического, военного, эконо­мического аргумента, доказывающего, что многополярный мир более безопас­ный, чем однополярный. Более того, ес­ли мы посмотрим на всемирную исто­рию, то увидим, что мировые войны на­чинались именно тогда, когда складывал­ся многополярный мир и появлялись силы, способные бросить вызов другим сверхсилам.

Американское сегодняшнее доминирова­ние, конечно, несправедливо, но и многополярный мир, как показывает исто­рия, не менее опасен. И когда Москва стремится к многополярному миру, понятно, что речь идет о том, что она хочет вернуть себе некие лидирующие пози­ции. Это можно понять. Москва сегодня несправедливо обижена. Россия являет­ся единственной крупной страной мира, потерявшей свое прежнее международ­ное влияние и огромную часть своей национальной безопасности в результате окончания холодной войны. Причем справедливости ради надо сказать, что все это произошло в период ее наибольшего сближения с Вашингтоном.

Но не будем забывать, что еще недавно Москва точно так же обижала других, будучи одной из двух сверхдержав мира. Поэтому когда российские и не только российские политики начинают гово­рить о необходимости многополярного мира, то возникает вопрос: ради чего? Ра­ди стабильности? Усиления безопаснос­ти? Или у них есть некие иные идеи, о ко­торых они не хотят говорить? Проблема заключается в том, что Россия, и это свойство российского имперского менталитета, с большим трудом воспринимает свое место в мире как державы средней руки. Поэтому стремление России к мно­гополярному миру основано на том, что она по сути хочет создать некий новый политический центр. Центр силы или блок государств, где она играла бы веду­щую роль. Это нормальная эгоистическая тенденция любой страны, любой политической элиты — руководить больше, чем своей страной. Но давайте реалистично смотреть на вещи: в любом многополярном, бросающем вызов американской гегемонии центре силы Россия не будет равным партнером, например, Китаю или Индии.

Сегодня Россия и другие государства на­чинают всерьез создавать Шанхайскую организацию сотрудничества. Наконец­-то после 15 лет международного одиночества России нашлись страны, которые готовы вступить с ней в союз, и очевидно, что это будет пусть не Варшавский блок, но что-то в этом роде, что-то проти­востоящее НАТО, западному военно-по­литическому влиянию в регионе. Но не­ужели есть какие-то сомнения, что, буду­чи полноправным членом ШОС, Китай позволит России этой организацией ру­ководить? На мой взгляд, не позволит. Просто Китаю нужен выход в Среднюю Азию, ему нужны энергетические ресурсы, а Россия, не думая очень глубоко, помогает ему проникнуть в сферу своего не­давнего влияния.

Спора нет, с одной стороны, нужно дей­ствительно найти новое достойное мес­то России в мировом порядке, найти при этом надолго, на исторический период, а с другой стороны, у нынешней россий­ской политической элиты есть некие эгоистические амбиции, которые она стара­ется реализовать. Поговорите с американцами, которые занимаются внешней политикой США. Главная проблема, с которой они сталкиваются в России, состоит в том, что в Крем­ле очень трудно найти со­беседника по вопросам внешней политики, особенно по отношениям с США. Слава бо­гу, сегодня есть Путин и Буш, они более­ менее терпят друг друга. Это как зонтик, который закрывает пустоту. А если следующие два президента будут относиться друг к другу гораздо более критически, когда сотни российских ядерных боего­ловок нацелены на Соединенные Шта­ты, а сотни американских — на Россию? И до сих пор американские атомные под­ водные лодки несут боевое дежурство в Атлантическом и в Индийском океанах. С одной стороны, ясно, что мы не дове­ряем друг другу, но с другой стороны, за­чем нам такое количество ядерных бое­припасов? Уничтожить одну ядерную ра­кету стоит примерно 100 тысяч долла­ров, а один год ее эксплуатации — больше миллиона. То есть их надо уничтожать, но все боятся, хотя не понимают, зачем их содержат. Спрашиваешь американ­ских военных: зачем вам нужна по мос­ковскому договору 21 сотня ядерных боеголовок? Они говорят: «Ну, чтобы никто даже не помыслил с нами тягаться в этом». То же самое говорят и российские военные. Как же можно строить партнер­ские отношения, если мы до сих пор рассматриваем друг друга как потенциаль­ных противников?

В Вашингтоне есть разные школы подхо­да к отношениям с Россией, к ее роли в мире, но все они в большей или меньшей степени сходятся в том, что она никогда не будет другом Соединенных Штатов. Мы можем сотрудничать по определен­ным вопросам, где наши интересы совпадают, а где они не совпадают, лучше всего придерживаться наблюдательной позиции, быть настороже и не раздражать друг друга. Но главная проблема россий­ских отношений с Западом, в частности с США, — не очень понятная фундамен­тальная основа этих отношений.

Американцы, в частности, считают, что российская внешняя политика в упрощенном виде основана на четырех «ки­тах».

Во-первых, это ее ядерные силы. До сих пор Россия — единственная страна в мире, которая способна в течение нескольких часов уничтожить Соединенные Штаты, о чем, кстати, говорят некоторые россий­ские политики и почему Соединенным Штатам приходится всерьез воспринимать Россию.

Во-вторых, энергетические ресурсы. Рос­сия является источником нефти и во все большей степени газа. И, кроме того, она способна обеспечить ядерную энергети­ку целого региона. Ну и, конечно, она контролирует огромную часть электроэнергетики в Евразии и способна, види­мо, контролировать еще больше. То есть Россия обладает уникальной в истории совокупностью двух факторов: это ядерно-энергетическая держава. Сможет ли она правильно распорядиться этими дву­мя инструментами? В чьих руках они бу­дут находиться?

В-третьих, Россия соседствует с самыми взрывоопасными, но и самыми привлекательными с геополитической точки зре­ния регионами мира. Идет ли речь об Азии, Ближнем Востоке, о Китае, без России все эти проблемы не решить или, по крайней мере, с ней их решать проще. Это еще один аргумент, который используют российские политики, когда говорят, что у России есть общие границы с теми регионами, которые американцев и европейцев очень интересуют с точки зрения борьбы с терроризмом, возможных коммуникаций через Евразию, работы с Китаем, если там что-то случится. Поэтому все равно рано или поздно вы к нам придете, говорят они не без основа­ний.

В-четвертых, важным компонентом рос­сийской внешней политики является политический и экономический контроль над Евразией. В этой связи возникает очень много вопросов, проблем и раздражения как в Западной Европе, так и в Соединенных Штатах и в самой Евразии. На мой взгляд, проблема россиской внешней политики на континенте заключается в отсутствии фундамен­тальной стратегии, что и делает ее политику зигза­гообразной, импровиза­торской. С одной стороны, был звонок Путина Джорджу Бушу 11 сентября 2001 года, а с другой сторо­ны, например, поддержка Януковича на президентских выборах на Украине в 2005 году. С одной стороны, газовый конфликт с Украиной, а с другой — стремле­ние вступить в ВТО.

В международной политике есть своего рода неписаное правило: непредсказуе­мый друг гораздо хуже предсказуемого врага. Россия сегодня — непредсказуе­мый друг для многих. А непредсказуе­мость вытекает из того, что те или иные направления ее внешней политики монополизированы группами специаль­ных интересов, теми или иными сег­ментами российского истеблишмента. Думаю, например, что политика России в отношении Ирана не могла быть, по определению, государственной, это ско­рее политика российского агентства по атомной энергии, которое монополизировало эту политику и зарабатывает на этом. Это опасно, потому что вместо не­кой более или менее целостной внеш­ней политики, за которую можно спро­сить с государства, приходится иметь дело с лоббистами, с группами специальных интересов, с депутатами Госу­дарственной думы или министрами, которые заинтересованы в развитии како­го-то сегмента внешней политики, и им наплевать, как это вписывается в общую картину.

Поэтому вместо фундаментальных и дол­госрочных целей внешней политики страны на 20 — 30 — 40 лет есть лишь какие-то краткосрочные проекты либо в Иране, либо на Украине и где-то еще. Посмо­трите на опросы мирового общественно­го мнения: Америка самая нелюбимая страна в мире, но в Белый дом на месяцы вперед стоит очередь зарубежных лиде­ров, желающих подписать что угодно с Соединенными Штатами. Значит, что-то у Америки есть, чего нет у России. И важ­но понять, что Россия может предло­жить мировому сообществу с точки зрения стабилизации мира, нового мирово­го порядка, новых элементов междуна­родной безопасности.

Иранская проблема является здесь хоро­шим примером. В элитах США и России вроде бы имеется понимание того, что иранская проблема — только начало глобального процесса: многие страны мо­гут двинуться вслед за Тегераном, учитывая, что в последние пару лет ядерная энергия впервые в мировой истории стала самым дешевым видом энергии. Она сегодня дешевле энергии нефти и газа и скорее всего будет оставаться таковой в ближайшие годы. Это фундамен­тальный переворот в мировой полити­ке. Поэтому Москве и Вашингтону необ­ходимо выработать общую стратегию решения такого рода проблем, а не про­сто добиваться запрета на ядерную про­грамму Ирана, что к тому же малореалистично. Более того, поскольку ядерная энергетика в силу исторических особен­ностей своего развития является побоч­ным результатом создания ядерного оружия, то все существующие ныне ядерные технологии — военные по определению. На создание новых технологий, которые нельзя использовать в военных целях, уйдет не менее четверти века совмест­ных работ. Как выжить в эти 20 — 25 лет, никто не знает, однако ясно, что любая страна, которая захочет развивать ядер­ную энергетику, будет практически создавать ядерное оружие. Это не просто еще одна энергетическая уловка, не имеющая пока решения, но важнейшая проблема мировой безопасности, в которой Россия неминуемо будет играть важную роль.

Если посмотреть на всю эту совокуп­ность проблем, то нельзя не заметить, что в России начинает формироваться новая политическая элита и особенно бизнес-элиты. Начинают появляться мо­лодые толковые ребята, которые дейст­вительно знают, как надо зарабатывать деньги, строить компании и даже созда­вать партии. Но что касается внешнепо­литической элиты, то у меня такое впе­чатление, что во внешнюю политику идут лишь те, кого не приняли во внут­реннюю. И это наносит государству ог­ромный, стратегический вред. Сегодня как раз та ситуация, когда мир настолько неочевиден и настолько полон возможностей, потому что ничего еще не сложи­лось, что Россия теряет, на мой взгляд, уникальные шансы. Ждать никто не бу­дет, место будет занято.

Да, Москва будет в Совете Безопасности ООН, но я не знаю, какую роль Совбез будет играть через пять лет. Да, у России будет ядерное оружие, которое все труднее и труднее содержать. Да, Россия бу­дет превращаться все более и более в энергетическую державу. Но это тоже, кстати, вопрос политики: будет ли Рос­сия бензоколонкой для Западной Евро­пы или для Японии, для Китая, для кого? Для кого угодно? Тогда политический выбор здесь тоже должен присутство­вать.

Превращение страны в энергетическую супердержаву, о чем все чаще говорят ответственные чиновники в Москве, основывается на идее, что именно традиционная энергетика будет продолжать играть огромную роль в будущем, что именно обладание энергетически­ми ресурсами (нефть, газ, электроэнер­гия и атом) будет и дальше определять политический и международный вес страны в мире. Но это может оказаться не совсем так или даже совсем не так. Еще недавно никто и не предполагал, что именно энергетика станет важней­шим внешнеполитическим инструмен­том в начале ХХI века, что именно энергетические ресурсы будут опреде­лять, является та или иная страна сверх­державой или нет. Наоборот, все недав­ние расчеты показывали, что таким фактором являются технологии и современные коммуникации. Как знать, не случится ли, что, превратившись в энергетическую супердержаву и потра­тив время, политическую волю и свои инвестиции и сбережения на превращение в таковую, Россия окажется в ми­ре, где энергетика уже не играет веду­щей роли, как это бывало в прошлом, в последний раз, например, когда рухнул СССР, и потом в меньшем масштабе, но повторилось в середине 1990-х годов. Китай, к примеру, не обладает никаки­ми энергетическими ресурсами, однако большинство экспертов в мире сходит­ся в том, что именно он будет в состоя­нии к середине века стать экономичес­кой супердержавой, способной бросить вызов Америке.

Таким образом, существует целый ряд очень острых проблем, которые надо решать сегодня. Однако, думаю, ситуация вряд ли изменится и в следующие два десятилетия, до тех пор пока не вырастет новая элита и не произойдет смена поколений. В этом я вижу очень большую уязвимость России. А если Россия уязвима, то, в силу того что у нее есть газ, нефть, ядерные боеголовки, огромная террито­рия и она рядом с взрывоопасными реги­онами, и мир очень уязвим. Поэтому от России сегодня ждут многого.

А.М. Родченко. Белый круг. 1918