Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

XXI век: вызовы и угрозы

Концепция

Дискуссия

Наш анонс

Свобода и культура

Личный опыт

Горизонты понимания

№ 38 (3) 2006

Структуры доверия в российском обществе

Джеффри Хоскинг, профессор русской истории Школы славянских и восточноевропейских исследований Лондонского университета

Доверие — один из самых главных аспектов жизни любого общества. Я имею в виду не столько личные отношения, сколько структурные. То есть те привычные и неза­метные формы доверия, без которого ни­какое общество существовать не может.

Простой пример. Мы летаем в самолете. Наша жизнь зависит от совершенства его конструкции, от исправно­сти всех его частей. Но, входя в самолет, разве мы проверяем состояние его крыльев, двигателя, каждую за­клепку? Или квалификацию инженеров? Конечно, нет. Но почему? Ведь наша жизнь зависит от этого. И тем не менее мы доверяем авиакомпании, даже если знаем, что когда-то с ее машинами случались катастрофы.

Или другой пример. Почему люди инвестируют свои кровные деньги, сбережения всей своей жизни в госу­дарственные ценные бумаги или кладут в банк? Для это­го надо доверять коммерческим структурам, банкам, биржевой системе. И это очень важно, без этого денеж­ная, а значит, и экономическая жизнь общества эффективно не развивается. Для России, думаю, это очень ак­туальный вопрос.

Но такое доверие приобретается не автоматически. И сейчас, мне кажется, социологи, экономисты, ант­ропологи все чаще обращают внимание именно на структурное свойство любого общества, на то, как оно формируется. Ведь доверие к тем же авиакомпаниям не всегда существовало. В ранние годы авиации мно­гие боялись летать.

Доверие создается медленно, но легко подрывается, вы­зывая кризисы. Однако без него нельзя представить се­бе нынешнюю глобальную экономику. У каждого общества свои формы доверия и недоверия. Сегодня запад­ный мир живет в структурах доверия, адекватных национальным­ государствам и глобальной экономике. Но в истории человечества существовали очень разные его формы. В племенном обществе, например, в городах-го­сударствах древнего мира, в древних империях, в фео­дальном обществе, в постренессансных монархиях эти формы основательно различались. И всем этим формам доверия соответствуют разные мифы, предания, раз­ные религиозные основания, юридические, культурные и научные формы.

Есть два основных типа доверия. Это доверие к людям и доверие к обстоятельствам. Каждый ребенок, когда он входит в этот мир, доверяет своим родителям, у него нет иного выбора. Мы все живем в разных структурах принудительного (вынужденного) доверия. Странное вроде бы слово­сочетание. Но все мы просто обречены жить в структурах доверия, свобо­да выбора у нас ограничена. В любом обществе. В то же время доверие, когда оно работает, это очень положительное свойство, оно сообщает на­шей жизни вкус и колорит, ради него, можно сказать, стоит жить. Человек всегда стихийно пытается создать климат доверия, даже в самых не подхо­дящих для этого условиях. Даже в концентрационных лагерях люди как­ то собирались, в каких-то уголках, и пытались создать свои кружки взаимного доверия.

Правда, есть люди, которые никогда никому не доверяют, но это уже психопатологические случаи. Этим людям очень трудно жить в обществе.

Современный британский социолог Энтони Гиденс различает традиционные и современные формы доверия: в традиционном обществе социальное общение, включающее доверие и недоверие, осуществляется в контексте родственных связей и местного общества. То есть среди лю­дей, с которыми мы близко и постоянно связаны. Идеологическая основа этого общения — традиция, обычаи, религиозная космология. В современном обществе по контрасту, как говорит Гиденс, родственные связи, местное общество стали менее значимыми. Они все еще существу­ют, но сейчас возникает другой тип общения — более дистанцированный, инструментальный и безличный. Я, например, общаюсь по Интернету с людьми из Варшавы и Лос-Анджелеса, которых никогда не видел, но в каком-то смысле я знаю их лучше, чем соседей на моей улице, с ко­торыми здороваюсь каждый день. Это два разных типа общения, два ти­па доверия.

Это современное общение другое: оно прохладное, безличное, без того живого родственного тепла, но и без той враждебности, которая может возникать из взгляда, из рукопожатия или из слов при постоянном непосредственном общении. По словам Гиденса, современное общение проис­ходит на фоне не личного контакта, а социальных институтов, когда именно они, а не индивиды играют решающую роль.

Эти институты имеют свои процедуры и практики. Традиция и религиоз­ная космология уступили место научным и прагматическим знаниям, ко­торые добываются через эмпирическое наблюдение и рефлексивное мы­шление.

Таковы вкратце мысли Гиденса. Обычно переход от традиционного общества к современному сопровождается процессом, которому немецкий социолог Норберт Элиас дал определение севелиционного. Элиас полагал, что централизация государства обычно сопровождается расширением радиуса доверия. От семьи и соседей оно простирается значительно дальше. То есть люди входят в более широкий контакт и должны научить­ся доверять незнакомым людям. Этот процесс, по его словам, повлек за собой более сложное и разнообразное общение, поэтому его потребова­лось подкреплять с помощью правовых кодексов, внедрения форм веж­ливого обращения и т.д. Такой стиль поведения обычно возникал в мо­нархическом дворе и в придворных кругах, а оттуда распространялся на все общество ...

Таковы обобщенные представления о доверии, о переходе от традицион­ного к современному обществу. Теперь — к России.

Здесь создание централизованного государства происходило, по-моему, по другой модели, чем у Элиаса. Оно не сопровождалось возникновением безличных социальных институтов, о которых он говорил. По геопо­литическим причинам российскому государству пришлось мобилизовать население и природные ресурсы для защиты, для управления огромной территорией на гораздо более раннем этапе своего развития, чем это происходило в большинстве европейских стран. Поэтому централизация принимала более простые формы человечес­кого общения. Начиная с конца XV века Великое княжество Московское использовало те социальные рычаги, которые были в его распоряжении, а именно — родовые и общинные связи личной зависимости. Произошло, если хотите, огосударствление личной власти. Процесс шел совсем не по Элиасу, не через безличные институты, законы и прак­тики, а через личные связи. Сельские и городские общины в России, в Московском государстве, служили государству, платили налоги, подавали рекрутов по указанию ведущих местных деятелей — бояр, дворян, по­лицейских чиновников. Эти общины управлялись по своим собствен­ным обычаям и в контексте православной религии. Их связи с государством были слабы и, как я говорил, реализовывались почти полностью через конкретных людей, важных особ, а не через институты и законы. Но эта российская имперская мобилизация оказалась очень удачной в контексте конкретных исторических обстоятельств. Благодаря ей были заложены основы огромной империи, чрезвычайно сложной по мно­гим параметрам, которая существовала в той или иной форме с ХVI до конца XX века.

Кризисы, конечно, были, но российское государство их пережило. Имен­но оттого, что такая мобилизация удачно выполняла свои задачи, долго не чувствовалось необходимости реформировать систему. Я попытаюсь до­казать, что она продолжала действовать отчасти даже после революции 1917 года, в советское время. Однако установки и практики, порожден­ные нуждами давнишней империи, отжили свое и стали препятствовать переходу к тому типу социальной солидарности, который свойствен бо­лее современному обществу. Только сейчас, в постсоветской России, со­здаются структуры доверия, более адекватные глобальной экономике, и происходит это в очень трудных условиях.

Для простоты анализа структуры доверия в России я буду говорить толь­ко о двух типах русской базовой социальной ячейки. Это, во-первых, сель­ская община времен царской России. А во-вторых, советское предприя­тие эпохи Советского Союза.

При этом основное понятие, которым я буду оперировать, — круговая по­рука. Вероятно, она возникла из необходимости сохранять согласие в изолированных и уязвимых селениях средневековой России. Члены общины принимали на себя общую ответственность за содержание общих угодий, за улаживание конфликтов внутри селения, за поимку преступников. Круговая порука возникла как социальный феномен, но затем госу­дарство заимствовало ее для своих административных целей, с ее помощью можно было ограничивать преступность, взимать налоги и наби­рать рекрутов для армии. Например, если какой-нибудь двор не исполнял своей повинности, допустим, не платил оброк, то все другие дворы общи­ны обязаны были компенсировать недоимку. В качестве социального обычая и государственного метода круговая порука глубоко влияла, ко­нечно, на сельскую жизнь и на крестьянские взгляды, а также и на закон, на собственность и на власть. И особенно на отношения, связанные с землей.

Крестьяне же смотрели на нее как на ресурс, через который они реализовывали свои обязанности. Они не считали, что земля принадлежит им, потому что она от Бога. То, что они не смотрели на землю как на личную собственность, очень важно. Чтобы сохранять мир и спокойствие внутри общины и поддерживать круговую поруку, требовался открытый и доступ­ный процесс принятия решений. Это была функция сельского схода, ко­торый обычно состоял из всех глав семей, то есть исключительно из стар­ших мужчин. Сход выбирал из своих рядов старосту, который председа­тельствовал на собраниях, смотрел за исполнением решений и поддержи­вал связь с внешним миром, то есть с властями.

 

Надо сказать, что у старосты положение было очень щекотливое. Он оказывался под постоянным давлением, с одной стороны — властей, а с другой — своих односельчан. Согласие на избрание старостой человек обыч­но давал очень неохотно.

Решения на сходе почти всегда принимались на основе консенсуса, то есть без голосования, потому что считалось, что голосовать — значит рас­калывать единство мира. А это нежелательно. Надо, чтобы все несли от­ветственность за решение. Эти решения отражали общую концепцию правды.

Вот это слово «правда» очень важное, мне кажется, для понимания мирских решений. Очень многозначное слово: с одной стороны, правда — это истина, но это и справедливость, и нравственность, и Божий закон. Граж­данские конфликты и уголовные проблемы разрешались на сельском суде, где понятие «правда» было решающим. А суд состоял из так называемых лучших людей. Если читать решения сельского суда, — а они не всегда за­писывались, — в них почти всегда отмечалось, что суд состоял из лучших людей во главе со старостой.

Такая система была в каком-то смысле эгалитарной и демократической, но в то же время иерархично-авторитарной. Потому что все дворы были представлены на сходе, то есть это демократия, но представлены обычно старшими мужчинами, которые через старосту имели связь с внешним миром и с властями. Женщины и молодые мужчины были в менее выгодном положении, их интересы часто игнорировались.

Экономический идеал общины — выживание на скромном, но достаточном уровне. Внутри мира смотрели на богатых людей неодобрительно, но и на бедных тоже неблагосклонно. На бедных — потому, что они обреме­няли других односельчан, которые обязаны были возмещать их недоим­ки. На состоятельных — потому, что их подозревали в безнравственных действиях, «не по правде», а может быть даже и преступных. Как гласила пословица XIX века: «Бедность это грех перед миром, а богатство — грех перед Богом».

Для общей гарантии выживания на достаточном уровне было принято, чтобы дворы помогали друг другу. Взаимная помощь в случаях нужды — очень важная часть общинной системы. Скажем, если в каком-нибудь дво­ре кто-то болел, если кто-то голодал, им выделяли хлеб, живым трудом по­могали тем, кто не мог справиться с полевой работой. Это называлось «помочи». И это был не альтруизм, а собственный интерес в условиях кру­говой поруки. Но тем не менее помочи обычно устраивалась как празд­ник: после работы пели, плясали и пировали вместе.

Принудительная солидарность — это все-таки солидарность. Принуди­ доверие — это все-таки доверие. Система жесткая, но тем не менее в ней есть человеческое тепло. Однако такое переплетение интересов имело одну, я бы сказал, мрачную сторону. В сельской общине односельча­не зорко следили за поведением друг друга и обменивались информацией о каждом человеке, то есть попросту сплетничали. Но это был необходимый контроль, потому что аномальное поведение одного могло навредить всем. Пьянство, кража, супружеская неверность, семейные конфлик­ты могли подрывать экономическую эффективность одного двора, а зна­чит, угрожать нормальной жизни всех.

В таких условиях привычные нормы были обязательны для всех. Предприимчивые или выдающиеся личности были под подозрением. Если хотите, это была «диктатура средних людей». То есть эгалитарно-демократи­ческая, но и авторитарная тоже. Вообще, можно сказать, что уклад жизни в сельской общине определялся изнутри и извне нуждами государства, ну и нуждами членов самой общины. Вот в этом была сила русской традици­онной системы, которая призвана была гарантировать достаток всем дво­рам в общине, но и подати помещику и солдат государству.

Такой уклад жизни очень затруднял экономические реформы. Назову только один пример. Когда в начале XX века Столыпин хотел ввести лич­ное землевладение, не сразу, а мало-помалу отменить общинную собствен­ность, что способствовало бы росту продуктивности сельского хозяйства, он натолкнулся на сильное сопротивление со стороны общин. И его ре­форма была наименее успешна именно в центральных областях России, где, на его взгляд, она была необходима более всего.

Почему же система круговой поруки не переросла в России в местное самоуправление?

В России в течение трех-четырех веков было очень сильное государство и местные, базовые ячейки общества: между тем и другим связь была чрезвычайно слабая. Но когда говорят о местном самоуправлении, обычно подразумевают посредника между государством и базовыми ячейками. А поскольку это посредничество осуществлялось через людей, а не через институты, было трудно создать местные самоуправляющиеся единицы. Иван Грозный попытался это сделать в XVI веке, но ему не удалось. Только в 1864 году были созданы уездные и губернские земские управы, это были эффективные органы, и они многое сделали для модернизации России в XIX веке. Они строили больницы, школы, мосты, дороги, но их слабость состояла в том, что они как бы повисли в воздухе, так как у них не было прямой связи с правительством, государством. Это объясняет, на мой взгляд, слабость местного самоуправления.

Теперь перейдем к советскому времени. Что такое советское предприятие? Казалось бы, это совсем другой микрокосм. Какое может быть сравнение с сельской общиной? Все советские предприятия были интегриро­ваны в плановую экономику. Их работу определял Госплан соответствен­но производственным мощностям и потребностям народного хозяйства. Госплан приказывал — предприятие исполняло. Так это выглядело в тео­рии. Но потом стало ясно, что высокой производительности не добьешь­ся простым приказом сверху. Почему?

Большинство рабочих в 20-е — 30-е годы были вы­ходцами из деревни. Необходимо было фильтровать приказы через полу­крестьянские институты взаимного консультирования и консенсуса, то есть именно через такую систему, о которой я только что говорил.

На советских заводах ранних лет преобладали артельные формы труда. А артель — это та же крестьянская община, приспособленная к условиям городского индустриального труда. Члены одной артели часто происходили из одного уезда или даже из одного села. Артель заключала договор с работодателем, организовывала собственную систему работы, часто ис­пользуя собственное оборудование, а потом, в конце каждого дня или каждой недели либо в конце контракта, члены артели распределяли зара­ботную плату между собой по собственным критериям.

В начале 30-х годов советская власть отменила артель, заменила ее брига­дой. Бригадир назначался администрацией, а не избирался, как у артель­щиков. И зарплата выдавалась уже не на коллектив, а отдельно каждому рабочему. У администрации стало гораздо больше власти над персона­лом, над каждым рабочим, по крайней мере, советская власть этого доби­валась. Реальность, правда, оказывалась сложнее. В 30-е годы хороших работников было мало, существовал дефицит рабочих рук. Чтобы удер­жать лучших работников, администрации приходилось уступать рабочим большую часть контроля над производственным процессом. Другими словами, восстанавливались полуартельные формы труда, даже в совет­ских бригадах. Рабочие сами решали между собой некоторые проблемы организации трудового процесса. В том числе, например, когда можно было опаздывать на работу, когда можно было работать с прохладцей, а когда, наоборот, требовалось штурмом довершить какое-нибудь дело. Ведь совсем плохо работать было не в интересах рабочих. Они во многом зависели от администрации завода. Например, в установлении приемле­мого производственного плана, лучшего уровня оплаты труда она играла решающую роль. То же самое — с обеспечением жилья, с отпусками и про­чим. Руководители и рабочие одного предприятия были во взаимной за­висимости друг от друга. Рабочим надо было работать с определенной мерой добросовестности, но и руководителям приходилось давать им во­лю в некоторых элементах трудового процесса и закрывать глаза на мел­кие нарушения.

Власть в конечном итоге не могла в полной мере осуществить свои цели. В отсутствие рыночной экономики производственную деятельность каждого советского предприятия определял компромисс между Госпланом, администрацией и рабочими. В этом компромиссе интересы потребите­ля не принимались в расчет (кроме, может быть, военной промышленности: военные, наверное, были требовательны). Советское предприятие становилось все менее производственным институтом, а все более — со­циальным институтом, ориентированным на удовлетворение интересов названных трех партнеров. Через предприятия рабочие получали зар­плату, жилье, медицинское обслуживание, путевки для отдыха, социальное обеспечение и в некоторых случаях даже продовольствие. А руково­дители предприятия получали те же самые блага плюс социальный ста­тус, какие-то привилегии и право отдавать приказы. За эти блага рабочие и руководители платили Госплану, а следовательно государству, умеренной добросовестной работой. Такова была, по-моему, основа советской экономической системы.

Все это несколько напоминает ситуацию сельской общины, выживание через консенсус, через традиционные, давно согласованные производственные процессы, через показное послушание начальству. Но такая система очень консервативна. Введение новой технологии при такой системе крайне затруднительно. Новые практики нарушают консенсус и ком­промисс, давно согласованные практики. Если рыночные рычаги не действуют, внутри коллектива нет интереса менять сложившуюся систему. Нововведения угрожали социальным функциям предприятия. В этом был, по-моему, основной порок советской экономики.

Подведу итог: мне кажется, русские привыкли жить в социальных ячейках эгалитарной экономности, которые государство эксплуатировало в своих целях, но которые, тем не менее, служили также интересам собственных членов. И в этом была сила и прочность русской общественной структуры. В этих ячейках процедуры были неформальные, основанные не на зако­нах, а на традициях, на консенсусе, на личных взаимоотношениях.

Но в советское время такие ячейки стали более зависимыми от властей и более проницаемыми для них, что привело к парадоксу: с одной стороны, они помогали властям, а с другой — действовали таким образом, что под­рывали великий проект советской власти — построение социализма. От­части эти ячейки существуют и сегодня, но они еще меньше подходят для глобальной экономики, чем для советской, поэтому, оказавшись под силь­ным давлением модернизации, мало-помалу распадаются.

Этот распад имеет свои плюсы и минусы. С одной стороны, освобождают­ся талантливые, предприимчивые, выдающиеся личности, с другой сто­роны, происходит социальная поляризация общества. В результате теря­ется человеческая близость, взаимопомощь, теплота отношений. Безус­ловно, это процесс многосторонний, парадоксальный и болезненный. Как он будет развиваться дальше, мы не знаем, но в конце концов, вероят­но, в России появятся новые формы вынужденного доверия, адекватные глобальному обществу, как и во многих западных странах. Однако хочу сказать, что не стоит просто применять готовые рецепты Запада, потому что русские структуры доверия, как я пытался показать, другие, чем в большинстве европейских государств. Россияне обязательно должны вы­рабатывать свой путь, с учетом содержания тех прошлых структур дове­рия, о которых я говорил.

Н.А. Ярошенко. На качелях. 1888