Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

XXI век: вызовы и угрозы

Концепция

Дискуссия

Наш анонс

Свобода и культура

Личный опыт

Горизонты понимания

№ 38 (3) 2006

Свобода и воля в русской истории

Сергей Иванов, кандидат экономических наук

Оговорюсь сразу: к тому смыслу слова «воля», которое означает упорство и настойчивость, этот очерк не имеет никакого отношения. Речь пойдет о воле как понятии, подразумевающем жизнь без каких-либо стеснений и ог­раничений, возможность поступать по-своему, не счита­ясь ни с кем и ни с чем. В 4-томном «Словаре русского языка» (М., 1985) слово «воля» в одном из значений приравнивается к слову «свобода», но синонимичность этих двух понятий — опасное заблуждение. В какой-то степени понятия «воля» и «свобода» являются даже омонимами, прямыми противоположностями, но не станем забегать вперед.

С древнейших времен на Руси самым полным выраже­нием светлых нужд и чаяний народных, или «прав чело­века», как выразились бы сейчас, была воля. Иначе и не могло быть в стране с крепостным правом, с положением человека на уровне раба, рабочего скота. Вырваться из этого омута на волю, пожить в свое удовольствие хоть немного удавалось далеко не всем. Бегство из род­ных деревень на Дон и Волгу, в далекие степи или близ­кие леса, в шайки разбойников было способом «добить­ся воли», временной да и не очень надежной отдушиной в проклятой жизни.

Поэтому клич Пугачева «Я пришел дать вам волю!» сразу поставил под его знамена многие тысячи людей. Кресть­яне охотно получали от него землю, имения помещиков, их богатства, а дарование воли — права поступать по-сво­ему, без каких-либо ограничений — «прямо шло к  кресть­янскому сердцу и находило в нем энергичный отклик» (Н. Фирсов. Пугачевщина. М., 1921, с. 109). Буйство во­ли, своеволие и произвол находили выход в жестокости массовых казней, в убийстве не только самих помещи­ков, но их жен и детей. Конечно, это крайности проявления воли, но эти крайности совершались с удовольст­вием, с полным сознанием своей правоты самыми широ­кими массами крестьянского населения. Так же, как и жестокие преследования участников восстания после его подавления выражали не только реакцию закона, но и личную волю потерпевших дворян-мстителей.

 «Слово «свобода», — пишет Г Федотов, — до сих пор ка­жется переводом французского liberte. Но никто не мо­жет оспаривать русскости «воли». Тем необходимее отдать себе отчет в различии воли и свобо­ды для русского слуха.

Воля есть прежде всего возможность жить, или пожить, по своей воле, не стес­няясь никакими социальными узами, не только цепями. Волю стесняют и равные, стесняет и мир. Воля торжествует или в уходе от общества, на степном просторе, или во власти над обществом, в насилии над людьми. Свобода личная немыслима без уважения к чужой свободе; воля все­гда для себя. Она не противоположна ти­рании, ибо тиран есть тоже вольное су­щество. Разбойник — это идеал москов­ской воли, как Грозный — идеал царя» (Россия и свобода. В кн.: Империя и сво­бода. Нью-Йорк, 1989, с. 73).

Оба эти элемента общественного созна­ния — свобода и воля — сосуществовали в России в течение всей ее истории, порой прячась друг за друга, порой подменяя один другого, но никогда не изменяли своей сущности.

По Н. Чернышевскому (Апология сумас­шедшего. Полн. собр. соч. в 15 т., т. 7, М., 1950, с. 616) «своеволие», или, как он пи­сал, «идея произвола» вообще есть основная черта русского национального харак­тера и «каждый из нас Батый», а Н. Бер­дяев считал анархизмчисто русским яв­лением (Истоки и смысл русского коммунизма. Гл. III. М., 1999). Так что нет ничего удивительного в том, что в Рос­сии издавна существовало неуважение к закону, особенно если он что-то требовал или запрещал, а неподчинение властям было своего рода нормой поведения.

И все-таки со временем, при нормальном развитии общества «воля» постепенно должна была терять свои позиции, усту­пая место «свободе». Этому способство­вали бы как усилия правительств, заинте­ресованных в стабильности в стране, так и передовых людей, интеллигенции, яс­но видевших опасность приоритета «во­ли» в широком общественном сознании. Но случился нонсенс: настало время, ког­да люди, говорившие о свободе для самых широких масс, в качестве орудия для до­стижения своих целей избрали волю, ту самую, пугачевскую, «волю» без всяких ограничений и запретов. Все это хорошо известно, однако без повторения некото­рых деталей прошлого нам не понять многие из проблем сегодняшнего дня.

Революция. Ленин, хорошо знавший свойства народного характера, понимав­ший усталость широких масс от непопулярной войны и не видевший на своей стороне реальных здоровых сил, решил добиться своих целей путем пробужде­ния разбойничьей «воли» в темном наро­де. Взамен перехода на сторону «револю­ции» он разрешил грабить, убивать и тво­рить самосуд. Вот его «санкция», достой­ная Пугачева, сформулированная еще задолго до 1917 года: «Научное понятие диктатуры означает не что иное, как ни­ чем не ограниченную, никакими закона­ми, никакими абсолютно правилами не стесненную, непосредственно на наси­лие опирающуюся власть.

< ... > Народ, масса населения, неоформ­ленная, «случайно» собравшаяся в дан­ном месте, сама и непосредственно вы­ступает на сцену, сама чинит суд и распра­ву, творит новое революционное право.

< ... > Хорошо ли это, что народ применя­ет такие незаконные, неупорядоченные, непланомерные и несистематические приемы борьбы, как захват свободы, со­здание новой, формально никем не при­знанной и революционной, власти, применяет насилие над угнетателями наро­да? Да, это очень хорошо» (Победа каде­тов и задачи рабочей партии. Полн. собр. соч., т. 12. М., 1960, с. 320 — 322).

По существу это было приглашение к бун­ту без каких-либо ограничений, по усмот­рению каждого желающего, со всеми его неистовствами.

Надо ли приводить примеры бессудных расправ и властей и толпы в те годы? Их тысячи. Важнее понять последствия тех деяний, еще более утвердивших в сознании русских людей «правоту» их привер­женности к «воле». Вот мнение М. Горько­го, знатока русской психологии, в то вре­мя безоговорочного противника больше­вистских методов: «Уничтожив именем пролетариата старые суды, гг. народные комиссары этим самым укрепили в сознании «улицы» ее право на «самосуд», — зве­риное право < ... >. Люди слишком привык­ли к тому, что их «сызмала походя бьют», — бьют родители, хозяева, била полиция.

И вот теперь этим людям, воспитанным истязаниями, как бы дано право свободно истязать друг друга. Они пользуются сво­им «правом» с явным сладострастием, с не­вероятной жестокостью. Уличные «само­суды» стали ежедневным бытовым явлени­ем, и надо помнить, что каждый из них все более и более расширяет, углубляет тупую болезненную жесткость толпы» (Несвое­временные мысли. Пг., 1918, с. 19 — 20). Все это во многом определило особенности Гражданской войны, коллективизации, политических репрессий 30-х годов.

Но прошло время. Разгул толпы, как изве­стно, усмиряется деспотиями, и в стране установилось сравнительно спокойное положение. А как же с «волей», куда дева­лась она? Да никуда! Она поменяла обли­чие, приняв форму властного своеволияпартийных руководителей всех рангов. Они стали полными и ничем не ограни­ченными хозяевами на отданной им на откуп территории и могли творить на ней все, что вздумается, при условии выпол­нения воли вышестоящего руководителя, такого же деспота, если не похлеще.

С теми временами, слава богу, поконче­но. Усилия людей, известных как право­защитники, сделали очень много для то­го, чтобы покончить с всеволием влас­тей. По крайней мере, центральная власть в последние годы сильно измени­лась: она стала спокойнее, предсказуемее, чаще склонной посоветоваться, чем решать с ходу.

Но что-то мешает полной идиллии.

И точно, беда все-таки пришла, причем пришла не оттуда, откуда ее ждали, не от верховной власти, а от бывших средних слоев и низов, с глубины веков носящих в своей исторической памяти тягу к собственной «воле», а не к общей свободе.

Начался передел государственной собст­венности, бесконечные «заказные» убий­ства, общее число жертв которых, возможно, уже превышает число жертв пугачев­ского восстания, резко пошла вверх пре­ступность. Влияние «самовольства», во­шедшего в характер, сказалось и на выбо­ре труда, сферы деятельности. Не поддаю­щееся никакому подсчету число людей стало заниматься производством контра­фактной продукции, подделкой различ­ных документов (проездных, регистрационных, дипломов и пр.). Это потребовало жесткой реакции со стороны властей, уси­ления контрольных функций государства и в конечном счете отрицательно сказалось на темпах экономического развития страны. Хуже того, в последнее время начались уличные «самосуды» — убийства на национальной и расовой почве, которые можно рассматривать как возможный «пробный шар» идеологов «своей воли» на реакцию общества, к слову сказать, по­ка очень вялую.

Кто стоит за этим? Можно быть уверен­ным, что это наши старые знакомые, лю­бители собственной вольницы. Теперь им мешают не только власти, а равные с ни­ми, мешает общество. Им не нужна «свобо­да» — она «для всех». Им нужна своя «воля», и побольше, а методы для достижения это­го годятся любые. Как далеко они пойдут? Ответ на этот вопрос зависит от многих ус­ловий, в том числе и от того, насколько решительно встанет общество на защиту сво­их коренных интересов, насколько едино будет оно в этом принципиальном проти­востоянии. На открытый «бой» идеологи «воли» вряд ли пойдут — уж слишком уязви­мы их позиции в современном мире, — так что борьба будет «подковерной», длитель­ной и тяжелой, тем более что они распола­гают поддержкой у определенной части на­селения («электората») и достаточно боль­шими финансовыми средствами.

Угроза велика, и кроме единства общест­ва потребуется еще большая согласован­ность действий демократических сил и властных структур, может быть даже в чем-то вчерашних оппонентов правоза­щитных организаций.

Не исключено, что от успеха этих дейст­вий будет зависеть судьба многих поколе­ний.