Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

XXI век: вызовы и угрозы

Концепция

Дискуссия

Наш анонс

Свобода и культура

Личный опыт

Горизонты понимания

№ 38 (3) 2006

Возвращение в Китай*

Роберт Скидельски, член палаты лордов британского парламента, профессор Уорвикского университета

Сто десять лет назад контракт на строи­тельство железной дороги привел мою се­мью в Маньчжурию. Сейчас, когда евро­пейское прошлое Китая вышло из-под спуда забвения, я, подобно блудному сыну, возвращаюсь назад — на родину, в Харбин.

Я размышлял о возвращении в Китай уже около года, и приглашение почитать лекции в Шанхае, полученное в сентябре 2005-го от Лиан Сианя, автора книги о «бок­серском восстании»*, позволило реализовать мой замысел. Я говорю о «возвращении» потому, что послед­ний раз был на материковой части Китая в 1948 году, в девятилетнем возрасте. Родившись в Харбине в 1939-м, в три года я прибыл в Англию, а затем, в 1947-м, вернул­ся с родителями в Китай, прожив немногим более года в Тяньцзине. Перед самым захватом этого города комму­нистами мы бежали в Гонконг.

Почему же мы возвратились в Китай в 1947 году? Если отвечать кратко, то причиной стала крупная частная собственность, которой наша семья владела в Харбине: семейство Скидельских держало в лизинге самую круп­ную частную угледобывающую шахту Маньчжурии. По­сле Второй мировой войны мой отец, британский под­данный с 1930 года, решил возродить семейный бизнес. Как нарочно, мы прибыли в Тяньцзинь в тот момент, когда коммунисты почти вытеснили националистов с севера Китая. Мы задержались в городе, ожидая благо­приятного поворота фортуны, но его так и не последо­вало. Я помню, как мы рассуждали тогда: какой же без­дарный этот Чан Кайши, если позволил своей главной армии попасть в окружение!

Когда вы выстраиваете собственную жизнь, семейное прошлое не слишком вас беспокоит. Но сейчас я очень интересуюсь своими родовыми корнями и сожалею о том, что в детские годы не особенно внимательно вслу­шивался в семейные истории, рассказываемые родителя­ми. Они помогают глубже осмыслить собственную жизнь. Скидельские были одной из ведущих еврейско-русских семей на Дальнем Востоке. Мой дед Лев Скидельский начал свою карьеру в Скиделе, в Белоруссии. В начале 1880-х годов он вместе с семьей переселился в Одессу. В 1895 году он выиграл подряд — как и почему это произошло, я не знаю — на строительство последнего участка Транссибирской магистрали — из Северной Маньчжурии до Владивостока, где и обосновалось семейство. Скидельские были одной из десяти еврейских семей, которым позволили проживать здесь. В 1907 году во Владивостоке родился мой отец Борис.

К моменту смерти Льва в 1916 году семья владела недвижимостью, а так­ же предприятиями и шахтами в Восточной Сибири, имела лесные концессии площадью 3000 квадратных километров в России и Маньчжурии и бы­ла одним из самых крупных работодателей в регионе. Маньчжурская часть бизнеса управлялась из Харбина одним из братьев Льва Соломоном. Семья обеспечивала углем Китайско-Восточную железную дорогу (КВЖД), представлявшую собой маньчжурскую ветку Транссибирской ма­гистрали, и экспортировала лес, фанеру, муку в Лондон и Нью-Йорк. В не­скольких современных книгах, описывающих экспансию России на Даль­нем Востоке, семью называют «олигархической». Как рассказывал мне Лиан Сиань, каждый в Маньчжурии слышал о семье Си Джиси — именно так звучит наша фамилия по-китайски.

В 1918 году Скидельские покинули Россию, потеряв всю свою собственность, но с несколькими миллионами долларов наличными. Моя овдовев­шая бабушка по отцовской линии переехала в Париж, а четыре ее сына были отправлены учиться в английские частные школы. Вернувшись в Харбин в 1924 году, брат моего деда Соломон получил в тридцатилетнюю концессию Мулиньскую угледобывающую компанию. Она стала основой сократившегося, но все еще значительного состояния Скидельских. Хар­бин, в то время большой русский город, был переполнен эмигрантами-белогвардейцами, бежавшими из Восточной Сибири. Европейская часть Харбина блистала широкими улицами, прекрасными домами, банками, магазинами, ресторанами, кинотеатрами, оперными и балетными залами. В 1920-е годы он слыл «Восточным Парижем».

Потеряв все свои сбережения из-за обвала американского фондового рынка в 1929 году, моя парижская бабушка переехала жить в США, а мой отец отправился в Маньчжурию заниматься нашим семейным бизнесом. Он женился на моей матери в 1936 году, а я появился на свет тремя года­ми позже. Во время Второй мировой войны мой отец сражался в британ­ской армии, но харбинская ветвь Скидельских, оставшаяся без родины, продолжала поставлять уголь железной дороге, захваченной японцами, которые оккупировали Маньчжурию с 1931 по 1945 год. Когда на территорию Маньчжурии вошли советские войска, Соломон и его брат Симон были высланы в Россию и погибли в сталинских лагерях. Китайские коммунисты экспроприировали нашу собственность, включая угольную шах­ту. В 1948 году я получил от британского правительства чек на 24 тыс. фунтов в качестве компенсации потерь, которые исчислялись 11млн фунтов.

Гораздо меньше мне известно о семье Сапелкиных, родственниках моей матери, которые были православными, в отличие от Скидельских, но, подобно им, оказались среди тех русских эмигрантов, кто бежал от больше­вистской революции на Восток. Они происходили из «вольных хлебопаш­цев», которые перебрались в Восточную Сибирь из Нижнего Новгорода в конце XIX века и тоже были причастны к строительству железной дороги. Мой дедушка по материнской линии, Вениамин Васильевич, в начале 1920-х годов, до переезда в Харбин, дослужился до мэра городка Маньчжо­ули в русской Маньчжурии. Он был начитанным человеком, и я помню, что ребенком получил от него письмо на старомодном русском (так сказал мой отец, переводя его), полное высоких моральных наставлений. Семья моей бабушки по материнской линии, скорее всего, происходила из Бес­сарабии. Моя мать Галина родилась в Харбине в 1918 году.

Моя семейная история стала миниатюрным отражением первой волны глобализации, которая всецело была связана с железной дорогой, пароходами и телеграфом, открывшими около столетия назад Восточную Азию мировому рынку. Взлет и падение Скидельских отражают судьбу того кос­мополитического мира, который был смертельно ранен в Первую миро­вую войну. Они показывают, насколько легко политика может перевер­нуть экономику. Богатство не спасло мою семью и другие ей подобные се­мьи от революции. Экономическая взаимозависимость не уберегла мир от фашизма и коммунизма. Сегодня на Дальнем Востоке не осталось Ски­дельских. После победы коммунистов в 1949 году Китай на сорок лет был отрезан от остального мира. Харбин, а также Шанхай и Тяньцзинь, стали чисто китайскими городами, изобилующими унылыми руинами мертвой европейской культуры: это район Бунд в Шанхае, Виктория-парк авеню в Тяньцзине, Большой проспект в Харбине. Сейчас все это наследие откры­вают заново. Его доморощенные, но вполне европейские основания тоже возвращаются к жизни. В Харбин, свой родной город, я был приглашен, подобно блудному сыну.

19 сентября, Шанхай.Утром Лиан Сиань встречает меня в Шанхайском международном аэропорту — комплексе, который весьма впечатляет. Его сопровождают Ян Мэй, оператор, и Хань Ю, продюсер. О моем визите снимут фильм, который будет потом показан по китайскому телевидению. В руках у меня появляется букет цветов, а камера начинает работать. Мы грузимся в микроавтобус и отправляемся в город. По пути минуем новый район Пудонг. Десять лет назад здесь были поля, а сейчас в этих небоскре­бах живут более четырех миллионов человек. Я останавливаюсь в том же отеле, где жил Никсон во время своего исторического визита в 1972 году. Камера Ян Мэя работает, не переставая. Полагаю, он обосновался бы в моей комнате, если бы я позволил.

За обедом я отказал себе в удовольствии попробовать тушеных лягушек, но в целом предвкушаю встречу с китайской кухней. Лиань знакомит меня с китайской рисовой водкой. Она пахнет сточной канавой.

Прогуливаемся по Хуэй Хай, главной торговой улице города, бывшей аве­ню Жоффре. Хорошенькая китайская студентка Чиджун Чжоу знакомит меня с окрестностями — вместе с Ян Мэем и Хань Ю она входит в коман­ду моих верных компаньонов. На тротуаре выставлена маленькая зеленая машинка — такие изготавливают в Китае, а известна она как «QQ». Мне го­ворят, что она стоит 25 тысяч юаней, или 3 тысячи долларов. Это мое пер­вое знакомство с так называемой китайской ценой. Я пробую заучить па­ру фраз: «се се» (спасибо), «ни хао» (добрый день), «чжэ цзяо шэмо?» (как это называется?). Мне говорят, что у меня хорошее произношение, но неважная память.

20 сентября, Шанхай.Лекция по глобализации в Шанхайском отделении Академии наук. «Каким временем я располагаю?» — спрашиваю у Чиджун. «У вас два часа», — отвечает она. К счастью, речь идет об общей продол­жительности встречи. Затем парадный обед с профессорами. Я вступаю в дискуссию о Тайване с одним из них. Вступятся ли за него США, если ост­ров провозгласит независимость? Он уверен, что американцы останутся в стороне, хотя, по моему мнению, такое едва ли возможно.

21 сентября, Шанхай.Утренний визит в Далвич-колледж в Пудонге, китай­ский филиал известной лондонской школы. Мимо проносятся ряды небоскребов. «Насколько строга здешняя цензура?» — спрашиваю Чжан Шу­мэй, студентку, сопровождающую меня сегодня. «Публично можно обсуж­дать все, что угодно, но правительство лучше критиковать частным обра­зом», — отвечает она. Мне хотелось посетить это учебное заведение, потому что Брайтон-колледж, независимая школа, правление которой я возглавляю, размышляет об открытии филиала в России. В ходе визита обнаруживается, что все учащиеся — «заграничные» китайцы; местные просто не могут определять сюда своих детей. «Почему?» — спрашиваю. Китайцы хотят сохранить свою национальную идентичность, и потому только иностранцам разрешают обучаться у иностранных педагогов. Но ведь сами китайцы посылают детей учиться за границу! Да, не очень-то логично ...

Возвращаюсь в Шанхай; меня ждет Ян Цзыминь, заместитель директора Шанхайского института международных исследований. Он объясняет мне, что Китай — держава, заинтересованная в поддержании status quo, в то время как США — революционная сила, заинтересованная в разрушении сложившегося равновесия. Международное право может изменяться только по всеобщему согласию, но не американцами единолично. Как марксист, он убежден, что надстройка будет меняться вместе с базисом, следовательно, демократизация в Китае неизбежна, но она будет медленной, и надо набраться терпения. Китай — «социалистическая и развиваю­щаяся страна». Социализм обязан противостоять капитализму. Экономи­ческое развитие усугубляет неравенство, и поэтому социалистическое планирование необходимо. Разрешено ли ему говорить правду на публи­ке? Профессор отвечает, что когда быть правдивым было нельзя, он не лгал, а просто избегал неудобной темы. Он рассказал мне, что в годы «культурной революции» его отправили на перевоспитание в деревню, и дал понять, что снова рисковать не собирается. 

Где-то около четырех пополудни меня и моих компаньонов застал пролив­ной дождь. Мы укрылись у «М» — в известном ресторане. В торговом цен­тре прямо тут же я купил чемодан за 100 юаней (12 долларов). Я замечаю на купюрах профиль Мао, хотя вождь умер три десятилетия назад.

22 сентября, Шанхай.Утром посещаю старый город Сучжоу, называемый «китайской Венецией». Во дворе отреставрированного храма Дао вижу выточенные из камня символы инь и ян. Отказ от дуализма духа и мате­рии, добра и зла, присущий китайской мысли, объясняют мне, отличает китайское мышление от западного.

После полудня выступаю с лекцией о Кейнсе и глобализации в Школе пе­редовых исследований. Аудитория — около 200 студентов и преподавате­лей. Тема сложная, но переводчик, кажется, справляется.

Вечером у нас круиз по реке Хуанпу — на горизонте впечатляющая панора­ма нового Шанхая. Некоторые образцы современной архитектуры и при­тягательны, и удивительны: на той стороне реки, где находится район Пу­донг, доминирует телевизионная башня «Восточная жемчужина», каранда­шом вонзающаяся в небо, с двумя огромными сферами, меняющими цвет.

23 сентября, Тяньцзинь,Лечу в Тяньцзинь, где жил в 1947 — 1948 годах, посе­щая колледж Святого Людовика — французскую школу, принадлежавшую одному из католических орденов. Самым известным среди ее учеников был Чжоу Эньлай, Говорят, придя к власти, он заботился о своем городе. В самолете беседуем с Лиан Сианем о Мао, конфуцианстве и западных ценностях. Он одновременно преподает в Женеве и в Школе передовых исследований. Его родители были высокопоставленными функционера­ми коммунистической партии, и он защищает вождя. Я спрашиваю, поче­му китайское общество воздерживается от публичного подведения итогов правления Мао. Он отвечает, что большинство китайцев отнюдь не гото­во отказаться от маоизма. «Великий кормчий» допустил много ошибок, но его цели были вполне благими. Со Сталиным и Гитлером произошло то же самое, возражаю я. Но Мао нельзя сравнивать с ними, говорит Ли­ан, потому что он не убивал людей без разбора, хотя, конечно, из-за его политики миллионы умерли от голода. Иными словами, хорошее и пло­хое всегда соседствуют, в любой системе и в любом человеке. У Мао было что-то от конфуцианца. В личной жизни он был чрезвычайно скромен, потомки его небогаты, он хотел, чтобы общество было здоровым. Сам Ли­ан — конфуцианец; по его мнению, из европейцев только иезуиты сумели правильно понять учение Конфуция.

Вместе со своей «командой» останавливаюсь в старейшем в Китае европей­ском отеле «Астор-хаус», построенном в 1863 году. Он расположен непода­леку от исторического центра города, изобилующего величественными и классическими зданиями банков, построенных в 1920-х годах и украшен­ных впечатляющими колоннами и мраморными интерьерами. Ныне отель расширен, но для меня нашли комнату в его старой части. Я жил здесь с се­мьей в 1947 — 1948 годах, когда мой отец получил временную работу управля­ющего, а между родителями назревал развод, о чем я тогда, разумеется, не догадывался. Воспоминание о длинных, широких коридорах не подвело ме­ня — именно такими они и оказались. По их бесконечным дорожкам я гонял электрическую машинку, подаренную отцом на мое восьмилетие. Менеджер знакомит нас с историей здания. Здесь останавливались мно­гие знаменитости: их старые фотографии и портреты украшают стены. Открывает эту галерею основатель отеля, потом следуют генерал Чарльз Гордон, Сунь Ятсен, Герберт Гувер, Уллис Грант, Банчар-лама, Чжоу Энь­лай. Бывший мальчик-император Пу И и его жена часами танцевали в бальном зале отеля в 1920-е годы — до того, как он, поддавшись на угово­ры японцев, стал марионеточным правителем Маньчжурии в 1930-е годы. Я прошу менеджера включить принадлежавший Сунь Ятсену металличес­кий вентилятор, который слабо верещит.

Обед с Энтони Вонгом и Джоном Ханем, старыми друзьями из колледжа Святого Людовика. Хань рассказывает, что он приобщился к католической вере не благодаря монахам, а влюбившись в девушку-католичку. Взаимной любви не получилось, и он сильно страдал. Затем женился на русской и в результате опять пострадал. Самой престижной должностью, которую ему удалось получить, стало место помощника библиотекаря в медицинском институте. Вонга, лингвиста и тоже католика, не допускали к преподава­нию вплоть до кончины Мао. Будучи школьным учителем, он подвергся го­нениям во времена «культурной революции». Мои друзья — вежливые и очаровательные пожилые джентльмены.

После обеда настаиваю на посещении Даблин-роуд, где я жил с бабушкой по материнской линии, с сес­трой моей матери Тама­рой и ее сыном Алеком. К моему огорчению, на месте дома № 5 мы обнаружили огромный котлован: там строили станцию метро. Прочие дома по соседству не тронули; но вот дом с гостиной, где мы играли в шашки с тетушкой Тамарой, и комнаткой, в которой обитал наш мальчик-слуга, исчез навсегда. В замечательных ме­муарах о Тяньцзине Брайан Пауэр рассказывает, что в тот период Даблин­-роуд изобиловала борделями и прочими злачными местами. Скорее всего, я был слишком юным, чтобы обращать на них внимание.

Напротив нашего исчезнувшего дома замечаю стены старой синагоги. Там, где был овраг, по дну которого раньше бежал ручей, теперь пролегла автострада. Еще дальше проходит метро, а на месте старой британской концессии выстроились небоскребы. Входим в синагогу, где при коммуни­стах располагался ресторан. Сейчас израильские евреи пытаются собрать деньги на ее восстановление. Но сколько евреев осталось в самом Тяньцзине? Разговорились со старой китаянкой — «ветераном», как называют таких людей коммунисты. Ее семью поселили на нашей улице после того, как отсюда уехали все европейцы. Она помнит «советских» из дома № 5 — вероятно, это были моя бабушка и ее семья, которые жили здесь до начала 1950-х годов, пока моя мама не смогла перевезти их в Бразилию.

24 сентября, Тянъцзинь.Тяжелый день. Сначала пытаемся разыскать магазин бабушки и дедушки, находившийся неподалеку. Тут продавалась продукция их загородной молочной фермы. Магазин располагался на терри­тории бывшей британской концессии: сейчас тут скопище новостроек и почти развалившихся домишек, магазинчиков и кафе, которые выглядят так же, какими они были шесть десятилетий назад. Вокруг нас снуют вело­сипеды. Прослышав о нашем появлении и поиске, появляются несколько старушек. Одна припоминает еврейскую швейную фабрику. Другой кажет­ся, что молочный магазин мог находиться поблизости от ресторана Кис­линга, все еще работающего, но переехавшего в другое здание. Пожилые дамы вежливы и очень хотят помочь. В нашу оживленную беседу включа­ются все вокруг — мужчины и женщины, молодые и старые. Один из са­мых ярких контрастов между Китаем и Россией — это неимоверное коли­чество стариков, которое видишь в первой из этих стран. В России мно­гие мужчины умирают, не дожив до 60. Китайцы сейчас столкнулись с се­рьезнейшей проблемой старения населения, возникшей в результате проведения политики «одна семья — один ребенок». А отличие от Индии заключается в том, что здесь нет нищих. И, несмотря на многочисленное население, в Китае давление людской массы чувствуется не так остро, как в Индии.

Другой старый приятель из колледжа Святого Людовика Исаак Хуан пока­зывает за обедом старые школьные фото. Братья католики обратили Иса­ака в свою веру, он был церковным активистом и поэтому в течение двад­цати лет мог заниматься только физическим трудом.

После обеда отправляемся на территорию бывшей французской концессии, где раньше стоял наш колледж. Его массивное здание из красного кирпича было разрушено вскоре после прихода коммунистов к власти, а на освободившемся месте построили больницу. Сейчас и ее собираются сносить, чтобы расчистить место для школы. По-видимому, ее назовут «Новой школой Людовика», ибо дополнение «Святого» вряд ли будет кор­ректным.

В школьном реестре я зарегистрирован среди тридцати двух первоклассников, зачисленных 23 сентября 1947 года, как британец по происхожде­нию и протестант по вероисповеданию. Среди мальчиков я был одним из двух британцев и трех протестантов. Большинство составляли католики или православные, четверо были записаны как «евреи», а восемь — как «язычники». Последними были китайцы. Монахи-попечители относи­лись к своей религиозной миссии очень серьезно и активно пытались об­ратить нас в католическую веру. Помню, как брат Отто пытался убедить нас в том, что католики лучше протестантов, поскольку больше жертвуют бедным. Полагаю, что меня пытались отвратить от протестантизма не из­ за моего английского происхождения, но потому, что я прислуживал у алтаря в церкви Всех Святых.

В книге Дэвида Халма «Тяньцэинь» довольно подробно, хотя и не всегда лестно, повествуется о моем пребывании в колледже Святого Людовика. Автор ссылается в основном на воспоминания японского мальчика Ацуо Цукады, который стал моим лучшим другом и по сей день остается таковым. Читать обо всем этом сейчас не слишком приятно, ибо первое время я безжалостно издевался над Ацуо из-за его неправильного английского и «язычества». Мир между нами установила моя мать. Как-то раз она пригласила Ацуо к нам на чай и обращалась с ним как с дорогим родственником. Именно тогда я решил, что японец должен стать моим лучшим другом, хо­тя его самого я о своем решении не известил.

Отправляясь обедать, сел в велорикшу — этим же видом транспорта я пользовался, добираясь в школу и из школы. В 1947 году по обеим сторонам тележки качались бронзовые лампы, пассажира скрывал навес. Зи­мой меня укутывали теплым одеялом, защищавшим от ледяного ветра монгольских степей. У моего рикши был длинный ноготь на мизинце, а зимой он носил стеганый костюм. Когда он сморкался, то вытирал нос рукавом, а длинный ноготь использовал для чистки носа.

Детские воспоминания бывают порой довольно странными. Шло лето 1948 года, и наш класс на поезде отправился на экскурсию в Пекин. Граж­данская война подступила очень близко к нашим местам. На обратном пу­ти мы долго ждали, пока восстановят взорванные пути. Но более всего из этого путешествия мне запомнилась огромная плевательница, стоявшая в центре нашего вагона. Меня пригласили поучаствовать в ритуале ее наполнения. В то время китайцы были настоящими виртуозами плевков, хо­тя сейчас все это уже в прошлом.

Согласно школьному реестру, 27 ноября 1948 года стало моим последним днем в школе. Почти сразу после этого нам пришлось эвакуироваться в Гонконг на британском миноносце. Заголовки из гонконгской газеты декабря 1948 года гласили: «Фу [генерал националист Фу Чжуи] уверенно дер­ жит Северный фронт» и чуть позднее: «Шанхай будут защищать до послед­ней капли крови». Вскоре после этих сообщений войска националистов прекратили сопротивление.

25 сентября, Пекин. В столицу еду на поезде. Путешествие в комфортабель­ном двухэтажном вагоне занимает полтора часа. Останавливаюсь в рос­кошном отеле «Капитал» с прекрас­ным видом на Запретный город.

Затем — встреча с экономистом Дэви­дом Ли из университета Цинхуа, воз­главляющим аналитический центр, ко­торый поддерживается компанией ВР. Китайцы, объясняет он, вынуждены экономить, поскольку почти полно­стью лишены социальных гарантий. А сельские жители откладывают даже больше городских, хотя зарабатывают гораздо меньше. Он хочет, чтобы сель­ское население из центральных и западных районов переселялось в при­брежные города, где можно экономить меньше, а потреблять больше. По его мнению, это благотворно отразилось бы на сокращении платежного де­фицита в китайско-американской торговле. Но тогда перенаселение горо­дов неизбежно, возражаю я и в качестве альтернативы предлагаю вклады­вать деньги в развитие инфраструктуры села. Он не верит в это, зато Лондон кажется ему примером успешной урбанизации. Интересно, приходилось ли моему собеседнику ездить по М25 — лондонской кольцевой автодороге?

26 сентября, Пекин и Харбин.Густой туман висит над Пекином. Говорят, что это из-за загрязнения воздуха. Мы едем к летнему дворцу вдовствующей императрицы — интересно снова побывать в тех местах, где я фотографи­ровался в 1948 году. Дворец был разграблен британскими и французскими солдатами в ходе «опиумной» войны 1856 — 1860 годов*, Императрица от­строила его на деньги, предназначенные для нужд военно-морского фло­та; в результате Китай был разгромлен Японией в 1895 году. По крайней мере, такова легенда. Дворец снова серьезно пострадал во время «боксер­ского восстания» и реконструирован в 1902 году. Его главная достопримечательность — корабль, высеченный из мрамора.

В полдень у меня лекция в Китайском институте международных исследо­ваний — структуре, тесно связанной с министерством иностранных дел. Ма Женьган, бывший посол в Лондоне, обстоятельно знакомит меня с ки­тайской внешней политикой. Уже опаздывая, спешу на самолет в Харбин.

В отель «Модерн» прибываем в 8 вечера. По рассказам родственников, в этой старой гостинице мой двоюродный дедушка Соломон встречался с любовницей. Мне достался номер, в котором в 1927 году останавливалась мадам Сунь Ятсен, а в 1936 году — Шаляпин. Мать рассказывала мне, как он приезжал, как они встретились, как он приглашал ее на прогулки. Ей тогда было 18, и она была ослепительно красива. Номер огромен, но крайне неудобен. Есть элегантный стол-бюро, но когда я пытаюсь подклю­чить ноутбук, гаснет свет.

Встречаюсь с У Ва, президентом Академии общественных наук провинции Хэйлунцзян и директором Еврейского исследовательского центра, а также с группой профессоров, исследователей, переводчиков, которые не отпус­кали меня почти до полуночи. Они восхищены тем, какая честь оказана Харбину визитом английского лорда, представляющего одну из наиболее известных здесь еврейских семей. На прощание мне вручают «расписание» банкетов, визитов и презентаций, включающее двухчасовое интервью и пространный доклад. Я чувствую, что мне суждено быть вовлеченным в их программу по изучению харбинских евреев. Они делают фильм на эту тему, чтобы укрепить китайско-еврейское взаимопонимание и добиться прочих благородных целей. Я рад, конечно, участвовать в проекте, связанном с историей евреев, но тут очень важно не слишком увлекаться. Замечаю моим друзьям, что глубоко интересуюсь историей семьи Скидельских, но и семья моей матери, которая не имела к евреям никакого отношения, мне столь же дорога. Более того, я приверженец англиканской церкви, а в синагоге был единственный раз — на бракосочетании друга. Впрочем, на моих собеседников все это не производит ни малейшего впечатления.

27 сентября, Харбин. Утром Еврейский комитет везет меня на еврейское кладбище на окраине города. Нас 14 человек. Именно здесь похоронен мой прадядюшка Моисей, умерший, судя по надгробию, в нищете в 1951 году в возрасте 76 лет. Первоначальное захоронение было перенесено сю­да из города в 1963 году. Мой отец любил рассказывать истории о Моисее. Он был известен хорошим вкусом и расточительностью; возможно, имен­но поэтому его постепенно исключили из семейного бизнеса. После при­хода коммунистов ему позволили остаться в Харбине, поскольку он не был активным предпринимателем, но, конечно, никаких доходов у него больше не осталось. Сейчас за могилой ухаживает муниципалитет и изра­ильская благотворительная организация. В моих руках внезапно оказыва­ется букет цветов, и я кладу его на могилу. Мне предлагают произнести речь. Но что можно сказать, кроме того, что я здесь для того, чтобы от­дать дань памяти семье отца, Харбину и евреям этого города? Кладбище всегда навевает меланхолию, а уж в тех местах, где у мертвых нет никакой связи с живыми, это вдвойне так.

На обратном пути леди из информационного агентства Синьхуа спрашивает меня, нужно ли было Кейнсу жениться*. Определенно, она весьма «продвинутая». Лиан говорит, что гомосексуализм был традиционен и в Китае. Наряду с 4 или 5 женами у китайских мандаринов времен Конфуция были и мальчики. Нынешняя враждебность к геям завезена сюда из Европы. Я объясняю, может и неправильно, что европейцы недолюблива­ют «перебежчиков», то есть таких, в которых смешались инь и ян. Чело­веку предначертано быть либо тем, либо другим.

Мы собираемся в синагогу. Современный Харбин — город с почти трех­ миллионным населением. В прежние времена в этом «Восточном Париже» среди 200 тыс. русских и такого же количе­ства китайцев жили около 20 тыс. евреев. После ре­волюции местные евреи оказались между двух ог­ней: часть русских была настроена просоветски, а другая часть — антисемитски. Но я не слышал, чтобы моя семья была втя­нута в эти распри.

Рассказываю членам Еврейского комитета известную семейную историю о том, как мой двоюродный дед Соломон получил в концессию Мулиньскую угольную шахту у местного военачальника Чань Цолиня. Оба люби­ли покер, но Соломон играл лучше. Он позволил выигрывать у себя в течение полугода и тем самым привел военачальника в такое хорошее рас­положение духа, что тот подписал контракт на тридцатилетнюю аренду шахты без отчислений от прибыли.

28 сентября, Харбин.Просыпаюсь с головной болью и резью в животе. Мы едем к дому Скидельских на Большом проспекте. И хотя здание больше, чем кажется на фотографиях, от него осталась лишь тень прежнего вели­чия. В былые времена дом был окружен обширными лужайками и смотрел в чистое поле, но сейчас разросшийся город зажал его небоскребами. В 1945 году он был разграблен, а потом, подобно множеству других частных владений, минимально поддерживался государством — в данном случае как клуб для ветеранов Народно-освободительной армии. В прежней гос­тиной на белых диванах сидят древние старики. Когда директор представ­ляет меня как «бывшего владельца», они тепло приветствуют меня. Один ветеран даже вежливо благодарит меня за разрешение жить в моем доме! Я не говорю, что никакого разрешения у меня и не спрашивали.

29 ЗО сентября, Шанхай. Ранним утром возвращаемся в Шанхай. Но поче­му во множестве высотных домов не видно света? Хань говорит, что боль­шинство квартир куплено для перепродажи и пока в них никто не живет. Прощальный ужин с моими китайскими друзьями. На следующее утро все трио отправляется со мной в аэропорт. Прощание ...

Два фильма во время полета — трагикомедия Вуди Аллена «Мелинда и Ме­линда» и «Дом летающих кинжалов» — китайский фильм о боевых искус­ствах. В работе Аллена комедии с избытком, а трагедии вовсе нет. Китай­ский фильм о бедствиях страны в IX веке кажется фантастичным и весь­ма проникновенным. Наша цивилизация обычно не способна творить сказки или трагедии, потому что жизнь соткана из проблем и их решений, а фантазия или трагедия предполагает отсутствие решений. Интересно, сколько же времени надо, чтобы китайцы стали похожими на нас?

Перевела с английского Юлия Рейнская

Роберт Скидельски с матерью. Харбин. 1942