Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

XXI век: вызовы и угрозы

Концепция

Дискуссия

Наш анонс

Свобода и культура

Личный опыт

Идеи и понятия

Горизонты понимания

Nota bene

№ 35 (4) 2005

Я жил. Мемуары непримкнувшего


Ричард Пайпс. Я жил. Мемуары непримкнувшего. Перевод с английского.

«Осторожно, Пайпс!» Таким заголовком отметила 18 феврал.я 1981 года газета «Прав­да» назначение историка, советолога, профессора Гарвардского университета Р. Пайпса руководителем отдела по восточноевропейским странам и СССР в Совете национальной безопасности (СНБ) при Президенте США Р. Рейгане. Советским властям была хорошо известна бескомпромиссная позиция Пайпса по отношению к наращиванию военной мощи СССР, его агрессивной экспансии в мире, тоталитарного образа правления, подавле­ния гражданских свобод. Эти свои взгляды новый советник Рейгана продвигал среди чи­новников госдепа, СНБ, ЦРУ а также в советологическом сообществе и в общественном мнении США, склонных скорее к умиротворению советской сверхдержавы и уступкам в обмен на иллюзорные гарантии безопасности. Такую же, если не более лояльную, позицию занимало большинство западноевропейских союзников США в НАТО. Автор знакомит с коллизиями в американо-советских отношениях в кульминационный период холодной войны, с нравами администрации президента, где решения зачастую принимались воnреки здравому смыслу и диктовались личными амбициями политиков и экспертов.

«Я стремился к свободе, а не к власти, так объясняет Р. Пайnс решение оставить гос­службу и вернуться в Гарвард, где наиболее полно мог реализовать свое право, которое счи­тал главным в жизни «независимость взглядов, неприятие «коллективного мышления». Потребность ставить личную свободу выше иных жизненных ценностей несомненно пришла к Р. Пайпсу в самый трагический период его биографии, когда в 1939 году он, шестнадцатилетний еврейский юноша, чудом выбрался с родителями из оккупированной фашистами Польши, избежав участи многих своих родных и близких друзей, сгоревших в пламени холокоста. Нравственный долг перед памятью о них был, по признанию автора, одним из главных мотивов, побудивших его написать свои мемуары.

ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ МЫСЛИ

Оглядываясь на почти восемьдесят прожитых мною лет, я прихожу к выводу, что гораздо выше, чем власть, деньги или славу, ценю независимость, беском­промиссное право быть самим собой в словах и делах. Мне в принципе все равно, согласны со мной другие или нет, но я испытываю яростное негодова­ние, если кто-то оспаривает мое право на эти убеждения и взгляды, так как подобное давление оскорбляет меня до глубины души. Отстаивание этого права часто доставляло мне неприятности, потому что общество вообще, а также об­щественные группы, к которым принадлежит человек в силу какой-либо дея­тельности, организации, религии и так далее требуют от него подчинения. Но я никогда не сожалел о том, что оставался верен самому себе.

В более широком смысле жизнь научила меня тому, что люди совершенно не­ предсказуемы: невозможно предвидеть, что они сделают, или понять мотивы поступка. По этой причине я настроен весьма скептически к попыткам постичь поведение человека, как отдельно взятого индивидуума посредством психологии, так и массы людей посредством политической науки или социо­логии. Наука исследует явления, которые носят линейный и предсказуемый характер, в то время как поступки людей случайны и беспорядочны. Мне ка­жется, что садоводство (как и история) дает наилучшую подготовку к полити­ке. Садовник знает, что растения можно выращивать только в определенных условиях: если их высадить в плохую почву или в неподходящем климате, они чахнут и погибают. Выращивание растений, таким образом, означает сотруд­ничество между человеком и растениями, а не управление, которое возможно в отношении более инертной материи.

Для тех из нас, кому судьба подарила возможность выбирать свое будущее, а та­ких меньшинство на земле, важно решить на раннем этапе жизни, к чему мы стремимся, и затем реализовать задуманное. Я уверен, что никакие чуждые мо­тивы, особенно деньги, не должны отвлекать человека от его предназначения. У нас должны быть обязательства — по отношению к людям, работе, убежде­ниям, определенным местам. Меня удручает стремление современных моло­дых людей к свободе от всяких обязательств, к намерению всегда получать вы­году для себя. Достойная жизнь никогда не достигается таким образом.

Чувства Жорж Санд, о которых я где-то прочел и записал, отражают и мою философию жизни: «Человек становится счастливым благодаря собственным усилиям, когда он знает, что ему необходимо для счастья: простота вкусов, не­которая доля мужества, определенное самоограничение, любовь к труду и прежде всего чистая совесть».

Что касается смысла жизни, если вообще уместна такая постановка вопроса, то я должен сказать, что, поскольку боязнь смерти и любовь к своим детям — это наши самые сильные эмоции, единственной целью может быть лишь стремление жить и производить потомство. Мир, похоже, так устроен, что все сущее в нем стремится к продолжению себя, но зачем, для какой цели? — это остается скрытым от нас.

Когда мы молоды, нам, например, очень важно одобрение старших. Когда я учился на первом курсе в колледже, меня «затащили» к себе четыре из пяти студенческих землячеств. Было приятно чувствовать свою популярность, но меня расстраивало, что одно из них все-таки не хотело принять меня. Сейчас меня намного меньше беспокоит, что люди обо мне думают, так как я знаю, что враждебность очень часто вызвана причинами, не имеющими прямого от­ношения ко мне: завистью, предвзятостью или непониманием. Мои ожида­ния от жизни, мои пристрастия и неприязни, мои опасения и надежды в про­шлом существенно отличаются от нынешних.

Что же до смерти, если подумать о ней, то это такое же чудо, как и рождение, если не большее, потому что мы ничего не можем с ней поделать, разве что от­срочить ее на какое-то время. Когда я шел по Брэтл-стрит в Кембридже на по­хороны моего отца на кладбище Маунт Ауберн прекрасным весенним днем 1973 года, я испытал странное чувство религиозного восторга, сходного с тем, которое испытал при рождении моего первого сына. Человек, достиг­ший определенного возраста, знает, что он живет в условиях отсроченного смертного приговора. Подсознательно человек начинает в душе прощаться с друзьями и с самыми любимыми вещами — с летним домом, книгами и произ­ведениями искусства, семейными фотоальбомами — и задаваться вопросом, кому это достанется после его ухода из жизни и что с этим сделают.

Когда же придет смерть, мои сожаления будут такими же, как и у Праксилы Сикионской, греческой поэтессы V столетия до нашей эры.

Самое восхитительное из того, что я оставляю, — это солнце;

А самое прекрасное после него — это мерцающие звезды и лик луны;

Но также и огурцы, которые созрели, и груши, и яблоки.