Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

Концепция

Дискуссия

Дух законов

Наш анонс

Свобода и культура

Новые практики и институты

Личный опыт

Идеи и понятия

Горизонты понимания

Nota bene

№ 31 (4) 2004

Метаморфозы российской политии

Алексей Салмин, президент фонда «Российский общественно*политический центр»

«Кар·кар·кар, фить·фить-фить»,

Мы не знали, как нам быть.

Очевидно, в этот час

Передача не для нас.

Юлиан Тувим

Как были мы на бале, на бале, на бале.

И с бала нас погнали;

погнали по шеям.

Борис Савинков. Конь вороной

Очень плохо жить на свете,

если видишь все не так.                                                                 

Агния Барто

Где мы сейчас находимся, что делаем и как на­звать и оценить тот путь, по которому мы идем (или стоим)? Учитывая, что в стране был «то­талитаризм», и от него мы совершаем — или совершили, или совершим — некий переход к некой «демократии». Ведь мы совершали его полтора десятилетия и вдруг, как дантовский герой, обнару­жили себя в темном лесу. И, естественно, задаем традицион­ные российские вопросы: кто виноват и что делать?

Кто виноват: Путин, элита, народ, мы сами, инопланетя­не?. И что делать — бороться с властью, дружить с ней, вер­нуться на кухни? Или согласиться с теми, кто задает встречный вопрос: а стоит ли огород городить и изобретать вело­сипед, когда есть теория транзита, перехода от авторита­ризма к демократии? И можно взять уже готовые наработки, готовые технологии.

Но здесь и возникает проблема: подходят ли эти наработки или модели к России? Если мы вспомним, что опыт, напри­мер, восточноевропейского перехода во многом вдохновлялся опытом стран Латинской Америки и Пиренеев, но сама демократическая модель практически при этом не ис­пользовалась. Так как элита этих стран в какой-то момент пришла к выводу, что оптимальным путем развития являет­ся для них просто присоединение к системе западных ин­ститутов — ВТО, ОЭСР, НАТО, ЕС. И эта институциональ­ная привязка очень многое объясняет. Ведь если прыгаешь в вагон поезда, даже последний, то поезд через какое-то время все же приходит на конечную станцию.

В России иная ситуация. У нас не было де­мократического мифа. Мы так интерпретировали свою историю в начале реформ, как если бы начинали с нуля. Поэтому не было сделано и однозначного выбора в пользу интеграции (я имею в виду ситуацию деся­тилетней давности).

Для характеристики нашего пути можно ис­пользовать следующую аналогию — «гастрономическую». Путь Восточной Европы — это разочарование в своей же столовке и переход в ресторан, где публика почище и меню побогаче. А наш путь — это путь из прежней столовки на свежий воздух на ба­заре. Поэтому само представление о стадиальности процесса утрачивается.

Рассмотрим несколько базовых категорий, которыми мы пользовались в последние пятнадцать лет. Всегда ли мы знаем значе­ние тех слов, которые употребляем, и правильно ли складываем эти слова в нужные фразы?

Предположим, что мы идем от тоталита­ризма к демократии. Но что такое тотали­таризм и что такое демократия? Тоталита­ризм, который мы воспринимали скорее как некий берег, от которого резко оттолк­нулись, это, условно говоря, состояние аб­солютного нуля, когда термометр замерза­ет, и мы ничего не можем измерить этим прибором.

А демократия? Полтора десятилетия мы употребляли этот термин, вкладывая в не­го, по сути, все хорошее, что только можно было вложить в представление о цели дви­жения, и в какой-то степени замещая этим понятием прежнее — «коммунизм». Между тем понятие демократии весьма не простое и к тому же претерпевшее после Второй ми­ровой войны определенные метаморфозы, так что сегодня — это отнюдь не классичес­кая демократия. Совершенно очевидно, что это понятие всякий раз требует допол­нительного определения.

И то же самое относится к другим категори­ям, которыми мы пользовались: «власть», «государство», «народ», «рынок», «собственность», «гражданское общество», «средний класс», «элита». В тоталитарной системе все эти категории растворялись в понятии «тоталитаризм». Там все было едино — и власть, и собственность, и элита. Ну а по­сле тоталитаризма?

 

Власть мы представляли как исходящую от народа, разделенную на исполнительную, законодательную и судебную, воплощенную в сообществе граждан, избирающих с помощью демократических процедур ее носите­лей. А государство — в перспективе того исторического опыта, который был накоплен человечеством.

Народ представляли в виде гражданской нации, похожей на любую другую граждан­скую нацию, появившуюся в демократичес­ком государстве.

Рынок воспринимали как нечто такое, что начнет действовать само по себе и решит многие проблемы, если ему не мешать.

Собственность представала как некая эффективная форма распоряжения имущест­вом, поскольку мы верили, что частный собственник эффективнее государственно­го, и стоит ему появиться, экономика заработает.

В гражданском обществе видели проявле­ние, прежде всего инициативы, благодаря которой оно начнет самоорганизовываться и возьмет на себя целый ряд функций, которые при тоталитаризме выполняло государ­ство.

Средний класс отождествлялся нами с по­явлением устойчивой демократии, так как считалось, что появится заметный слой процветающих, успешных людей.

И наконец, элита представлялась как наи­более развитая часть среднего класса, спо­собная разрабатывать общественные про­екты и убеждать страну принимать их на ос­нове демократических процедур.

А что получилось на самом деле? Прошло пятнадцать лет, и мы обнаружили, что каж­дая из этих категорий имеет совсем другое содержание.

Оказалось, что власть — это, прежде всего бюрократия, никогда не являвшаяся чьей-либо послушной рукой. Это «черный ящик», преобразующий поступающие в него сигналы совершенно немыслимым обра­зом. Впервые часть общества стала пони­мать это на рубеже 1992 — 1993 годов, полагая, что необходима особая культура рабо­ты с бюрократией. На Западе многие про­блемы, связанные с ней, решались, как бы походя, при разрешении других проблем (например, эмансипации среднего класса), у нас же они до сих пор в тупике.

Выяснилось также, что и государство вы­глядит совсем иначе. Его идеал был вопло­щен в Конституции 1993 года, согласно ко­торой оно должно было стать государством гражданской нации, то есть воспринималось фактически как создаваемое с нуля. Собрались умные люди, придумали идеальную или близкую к идеальной Конституцию и решили, что на ее основе сформируется государство. Но оказалось, что не так все просто. Почему? Потому что ни в 1991-м, ни в 1993 году мы так и не объяснили, а от­куда, собственно, появится это абсолютно новое государство? На основе тысячелет­ней традиции? Ясно, что без ответа на этот вопрос нам тоже не обойтись. Не потому что кому-то из нас так хочется, а потому что если мы принимаем политико-юридичес­кую, философскую модель государства, ко­торое каждый раз на каждых выборах или референдуме пересоздается народом, то надо объяснить, почему он имеет это пра­во. Кто и когда ему его предоставил, учиты­вая, что в российской истории на протяже­нии большей ее части действовали совер­шенно иные представления о легитимнос­ти и природе государства.

И то же самое относится к понятию народа как гражданской нации. Оказалось, что ее идеал хотя и необходимое, но совершенно недостаточное условие для появления но­вой идентичности или чувства психологи­ческого комфорта. Многими предполага­лось, что со временем понятие «россия­нин» вытеснит понятие «русский» и станет чем-то наподобие «новой исторической общности». Однако в действительности по­явился некий культурный «бульон», из ко­торого постепенно, менее болезненно, чем можно было себе представить, рождается лишь нечто, отдаленно похожее на граж­данскую нацию.

Далее, предполагалось, что рынок сам все преодолеет. Однако, противопоставив рынок государству, мы утратили саму возмож­ность регулирования рынка — он стал регулировать нас. И на стыке рынка и государ­ства, там, где должна быть разница потенциалов, разделение черного и белого, воз­никли олигархаты, кланы, команды, теневая экономика, приватизированные функции структур власти и многое другое. Гражданское общество, которого не было в советский период, возникло. Но что именно и как возникло? Появилось несколько сотен тысяч как зарегистрирован­ных, так и не зарегистрированных Минюстом организаций, которые охватывают практически все стороны деятельности общества. Сегодня в России участвует или числится в этих организациях примерно столько же людей, сколько в период так называемой социальной революции во Франции 1970 — 1980-х годов. То есть коли­чественно российское гражданское обще­ство не отличается от того, что есть в дру­гих странах. Но, во-первых, наши граждан­ские организации часто либо исчезают, либо существуют только на бумаге. И,во­ вторых, доминируют в России — не чис­ленно, а по влиянию — институты, кото­рые можно условно назвать организация­ми не коллективного альтруизма, а коллек­тивного эгоизма. Так что динамика и состояние гражданского общества также нуждаются в осмыслении.

 

Есть ли в России средний класс? Волны рос­сиян среднего достатка, накатывающие на курорты Средиземноморья и Юго-Восточ­ной Азии, не позволяют сказать, что у нас нищее общество и что в этом обществе нет среднего класса. О том же говорят и автомобильные пробки во всех без исключения крупных городах. Приватизированные квартиры. Массовое жилищное и дачное строительство. Потребительский стандарт, который соответствует потребительскому стандарту среднего класса. Очевидно, что средний класс в стране все же существует. Но утверждение, что его нет в современ­ной России, столь же справедливо, как и первое, если мы говорим о среднем классе как о конституирующей части общества, в том числе политического. Опросы, которые проводятся в западных странах, пока­зывают, что к среднему классу относят себя гораздо больше людей, чем те, кто имеет основания претендовать на этот статус по чисто экономическим показателям. При­чем в эту категорию записывают себя не только люди из более бедных слоев (такое самоутверждение ес­тественно), но и более бога­тые и даже очень богатые люди. Это не случайно, потому что средний класс — это не только статистическая характеристика, но и некое представление о «соли зем­ли», о творческой сердцевине общества, которая придает нравственный смысл лю­бой деятельности — экономической, поли­тической, культурной. В таком контексте в России среднего класса скорее нет.

Об элите в последние годы тоже говорят очень часто. И это естественно, поскольку общество без элиты немыслимо. Элита — это не только социологическая совокуп­ность, но и определенная социальная кате­гория, которая ассоциируется всегда с той или иной концепцией, социальным проек­том и т. д. А в России?

Советская элита на протяжении семидеся­ти лет выражала вполне конкретную идео­логию, мутация которой сопровождалась обычно физическим или политическим ус­транением определенной части элиты. За­тем, как известно, в стране появился до­статочно устойчивый слой контрэлиты: диссидентское сообщество как среда об­щения. Эта группа не несла в себе явно не­гативистского в политическом смысле слова импульса, она просто реинтерпретиро­вала происходящее. В конце 80-х — начале 90-х годов возникает принципиально дру­гая ситуация: происходит соединение вла­сти и мыслящей части общества, в резуль­тате чего рефлексивная элита утрачивает свои черты, как бы растворяясь в функци­ональной элите. В обществе исчезает са­мостоятельное, независимое от власти по­литическое мышление. Подавляющая часть политической элиты мыслит в это время в терминах власти, даже если она фактически с ней не связана. Это очень интересная мутация, которая помогает по­нять многое из того, что мы пережили в девяностые годы, после крушения Совет­ского Союза.

Начиная же, с 2000 года сама власть берет на себя функции и функциональной, и рефлексивной элиты. Она самодостаточна в отношении осмысления происходящего в обществе, так как рефлексивная элита не успевает сложиться, и мы находимся сейчас на достаточно опасной развилке, от кото­рой можно двинуться несколькими путями. Один путь мы проходили в имперской Рос­сии, когда рефлексивная элита постепенно выковала из себя то, что называется рус­ской интеллигенцией, язык которой был принципиально несовместимым с языком власти. Это была игра с нулевой суммой. Второй путь связан с правлением Ельцина, когда элита, как я сказал, утратила собст­венные черты и превратилась в обслугу вла­сти. Сейчас возможен третий путь, кото­рый, на мой взгляд, только и способен дать обществу некий стабилизатор, когда ре­флексивная элита, мыслящая не на языке власти и независимая от нее, тем не менее, способна конвертировать свое знание о происходящем в формулы, понятные влас­ти, а власть может адаптировать их к реаль­ным политическим проектам.

Таким образом, мы оказываемся сегодня со всеми названными понятиями в ситуации Алисы в Стране Чудес, когда она была вы­нуждена участвовать в игре в королевский крокет. Подобно Алисе, мы все еще думаем, что воротца стоят на одном месте и молот­ки нам послушны, что шары по законам фи­зики после удара движутся туда, куда мы хо­тим, если правильно ударим. Но крокет ведь королевский... Как вести себя в этой ситуации? Я думаю, надо просто принять ее как данность. То есть понять, что мы дейст­вительно играем не в обычный крокет, а в королевский. Это не особенность России 90-х — начала 2000-х годов, а общее правило развития всех обществ в переходные пе­риоды. И,следовательно, необходимо адекватно относиться к игре, в которую мы играем, понять ее правила и сделать из этого определенные выводы.

Надо реально оценить все то, что нам осталось от советского периода и в смысле культурной парадигмы, и в смысле институтов. Хотим мы того или не нет, но мы зависим от них. Поэтому нужна серьезная переоцен­ка прошлого. В первую очередь это отно­сится к понятию демократии. Это не некий идеал, а конкретная модель, позволяющая использовать как преимущества, так и недо­статки социальной композиции нашего сегодняшнего общества. Например, мы часто жалуемся на то, что Москва — это некий «нарост» на России, что здесь непропорци­онально много богатых, а Россия, особенно сельская, остается бедной, даже нищей. Ра­зумеется, это плохо, но не стоит забывать, что именно эта уродливая композиция во многом спасала Россию от потрясений в конце 80-х, в 90-х и в начале 2000-х годов. Современная Москва, если угодно, — это Париж XIX века, когда он был беднее фран­цузской провинции; в нем жили тогда наи­более обездоленные слои общества, и Па­риж производил революции, в которых вы­нуждена была участвовать и провинция. С Москвой все наоборот, она служила стаби­лизатором. Но из этого вовсе не следует, что она будет оставаться таковым в пред­стоящие годы: средний класс, который сверх пропорционально сосредоточен в столице, в политическом центре власти, может оказаться недостаточно надежной опорой. Ведь бунтовать, по закону Токвиля, начинают не тогда, когда жить невозмож­но, а тогда, когда кажется, что живешь ху­же, чем заслуживаешь.

Переоценки требует и гражданское обще­ство. Сейчас по его поводу существуют две сформировавшиеся позиции. Первая — ви­дение гражданского общества как альтернативы государству. И вторая: поскольку в России, как писал Пушкин, единственный европеец — это власть, поэтому надо сотруд­ничать с верховной властью, даже если она этого не хочет, и с ее помощью создавать гражданское общество. На мой взгляд, и тот и другой путь ведет в тупик. Более разумно иметь дело не с воображаемой, а с ре­альной властью во всех ее проявлениях, взаимодействуя с ней и реализуя конкретные проекты. А это невозможно без становления элиты в том смысле, в котором я использовал этот термин, говоря, что ее зада­ча — переосмысление истории, чтобы впредь не наталкиваться на краеугольные камни преткновения.

То, что произошло с Россией в 1917 году и в 1991-м, требует объяснения, и это задача не для школьников, а для всего общества. Без появления некоего относительно непротиворечивого, устраивающего сердцевину об­щества объяснения истории оно лишится очень важного стабилизатора.

Для этого необходимо учитывать в том чис­ле и культуру самоутверждения, обертона­ми которой является рост национализма, скинхеды, русский фашизм. Это тоже ре­альность. Это обертоны самоутверждения, самопознания и, если угодно, самосозида­ния России как некоего культурного сооб­щества. Никакая идеология и практика гражданской нации без этого субстрата не могут существовать. Лозунги «Обогащай­тесь!» или «Будьте гражданами!» сегодня едва ли кого-то вдохновляют. Как писал Диккенс, «враг рода человеческого в обли­ке льва рыкающего соблазнит разве что лю­бителя сафари».

Эпоха, когда были актуальны призывы пе­рестать разбрасывать камни и начать их собирать, уже в прошлом. Сейчас мы всту­пили в принципиально другой период, когда важна, по-настоящему значима, со­звучна отдельному и коллективному чело­веческому усилию парадигма различения краеугольных камней созидания от камней преткновения. Надо выработать техноло­гии, которые позволили бы обходить кам­ни преткновения и в правильном порядке укладывать краеугольные камни созида­ния.

Дональд Джадд. Без названия. 1969