Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

Концепция

Дискуссия

Дух законов

Наш анонс

Свобода и культура

Новые практики и институты

Личный опыт

Идеи и понятия

Горизонты понимания

Nota bene

№ 31 (4) 2004

Политическая коммуникация и модели публичной сферы

Ольга Малинова, научный сотрудник Института научной информации по общественным наукам РАН

Политическая коммуникация включает в себя производство, передачу, восприя­тие и истолкование информации участ­никами политического процесса и зави­сит во многом от той среды, которую можно назвать публичной сферой.

Какая публичная сфера нужна демократическому общест­ву? И в какой мере то, что мы имеем сегодня в России, от­вечает потребностям нашего демократического развития? Прежде чем отвечать на эти вопросы, обратимся вначале к классической либеральной модели публичной сферы, по­скольку общественное мнение, в отличие от личного, обладало в либеральной теории явно особым статусом. И при этом, на что я хотела бы обратить внимание, например, в первом издании Энциклопедии Дидро и Даламбера поня­тие «мнение» было противопоставлено сначала понятию «знание», причем с негативной ценностной коннотацией. А в новом ее издании, которое вышло спустя месяц с не­большим, к слову «мнение» прибавилось определение «об­щественное» и коннотация строго поменялась. Общест­венное мнение стало рассматриваться как некий результат коллективного обсуждения, критики, аргументации и об­рело совсем другие ценностные характеристики, нежели мнение отдельно взятого человека.

Таким образом, классическая модель исходит из того, что общество состоит из индивидов, обладающих способнос­тью аргументировать свое мнение, понимать друг друга, благодаря чему и возникает публичная сфера, где рождает­ся общественное мнение.

Публичная сфера — это собрание частных лиц, обсуждаю­щих друг с другом и с властью вопросы, связанные с управ­лением государством, нарождающимся гражданским обществом и т.д., как в дискуссионном клубе, по модели которо­го создавались самые важные институты демократии, та­кие как парламент и суд. По существу они тоже представляют собой дискуссионные клубы, где оппоненты стремятся обосновать свои позиции, апеллируя к разуму и к неким универсальным принципам, создавая тем самым общественное мнение, которое обладает позитивной цен­ностной нагрузкой.

Такая модель может существовать лишь при наличии ряда условий. Во-первых, при относительной автономии пуб­личной и частной сфер. Во-вторых, для этого нужна концентрация публичной власти в руках государства. В-третьих, требуется развитие представительных институтов, в которых сработает общественное мнение. А также эта модель предполагает существование пло­щадок, где возможно непосредственное общение (салонов, клубов, кофеен и т.п.). Теоретически они открыты для всех, хотя на практике их посещает толь­ко часть населения, наиболее образованная, располагающая досугом. Но при этом, что весьма важно, остальные тоже считаются потенциальными участни­ками дискуссии, потому что и они являются носителями здравого смысла.

К сожалению (или к счастью), с конца XIX века происходит существенная структурная трансформация этой сферы. Во-первых, в результате социальной борьбы и расширения избирательного права в политику приходят массы, что коренным образом меняет ее облик. Во-вторых, в ХХ веке появляется соци­альное государство и меняется конфигурация границ частного и публичного пространства. Складывается политизированная социальная сфера, в которой уже не индивиды, а организованные группы ведут борьбу за свои интересы и соответствующие ресурсы. То есть прежние формы выражения общественно­го мнения начинают либо исчезать, либо переживают трансформацию. Наи­более наглядно это видно на примере средств массовой информации, кото­рые превращаются в крупные коммерческие предприятия, приспосабливаю­щиеся к законам рынка. Например, целью телевизионного ток-шоу становит­ся в этой связи не выражение критической позиции, а поддержание рейтинга программы. Иными словами, развитие, прежде всего аудиовизуальных, СМИ порождает псевдо публичную сферу, в которой политическая коммуникация представляет собой потребление культурного продукта без критического об­суждения. И наш политический выбор все чаще начинает опираться на вкусы и эмоции, а отнюдь не на рефлексивные суждения. Скажем, для избирателей во время выборов становится более важным, как политик выглядит на экране и как он говорит, а не то, что он говорит и какова его программа.

Не могу не сослаться в этой связи на Юргена Хабермаса, который в своей кни­ге «Структурная трансформация публичной сферы» подчеркивает, что пуб­личное пространство во второй половине XX века перестало быть простран­ством критики, так как превратилось в пространство манипуляции. Когда ле­гитимация власти обретается не столько за счет усилий по доказыванию чего­ либо, сколько через массовое распространение лояльности среди пассивных граждан. Разумеется, эти изменения носят вполне объективный характер, но мы получаем в результате совсем другое публичное пространство, которое я назвала бы в отличие от первого — качественного количественным. Хотя перед нами фактически те же индивиды, у которых, конечно же, есть свои мнения. Для подобной манипуляции существует целая система посредников — средст­ва массовой информации, партии, другие организации. При этом обществен­ное мнение сохраняет свое значение. Его можно измерять с помощью социо­логических опросов и другими способами, но по сути это мнение отдельно взя­того человека, которому энциклопедисты не случайно давали заниженную цен­ностную оценку, противопоставляя знанию. Это не качественное мнение, которое является результатом коллективного обсуждения, аргументации, критики, проговаривания и т.д. Возникает вопрос: способна ли такая публич­ная сфера обеспечить содержательную коммуникацию?

Очевидно, что с медиатизацией политики формирование мнений посредством личного участия осталось в прошлом. Доступ к публичной сфере не связан сего­дня с физическим присутствием, и это коренным образом меняет характер пуб­личной коммуникации. Мы получаем возможность увидеть более широкий спектр событий; голубой экран практически мгновенно переносит нас из одной точки планеты в другую, и мы сопереживаем тому, что происходит. Круг участни­ков коммуникации расширяется необычайно, аудитория приобретает поистине глобальный характер, что и создает невиданные раньше возможности для мани­пуляции, которые, впрочем, я бы не стала переоценивать. Ведь восприятие но­сит избирательный характер и трудно влиять на то, как будет воспринята та или иная информация. Процесс ее усвоения в любом случае индивидуален, вписан в определенные культурные контексты. И, тем не менее, в условиях количественной публичной сферы общество распадается.

Но действительно ли эта трансформация необратима и мы бессильны повлиять на этот процесс? Возможно, мы оперируем неправильными моделями? Может быть, для описания современного публичного пространства нужны совсем другие принципы, другие модели демократии, другие нормативные представления о том, какой должна быть публичная сфера?

Существующие теории демократии ориентируют нас на разные принципы функционирования публичной сферы, поскольку демократический идеал неоднозначен. Скажем, если демократия, как считают многие, — это власть, которая ответственна перед народом и действует в его интересах, то главны­ми ее качествами оказываются представительность, компетентность и про­зрачность. Но возможен и другой подход: демократия — это власть самого народа. В таком случае мы будем ценить не только и не столько ответствен­ность, сколько участие, и у нас появляются другие критерии и требования в отношении публичной сферы. Потому что существуют разные модели демократии.

Во-первых, представительная модель. Ее сторонники подходят реалистически к ситуации массового общества и количественного общественного мнения, полагая, что хотя власть принадлежит гражданам, но осуществлять ее должны, тем не менее, профессиональные политики. Так как рядовые граждане либо плохо информированы, либо не проявляют серьезного интереса к политике, то есть не компетентны. Поэтому их главной функцией является выбор до­стойных представителей. Нормативным критерием политической коммуни­кации является в данном случае прозрачность, то есть предоставление пол­ной информации о партиях, кандидатах, принимаемых решениях и т.д. Дру­гой критерий — пропорциональность. Голос тех или иных политиков и партий должен звучать в средствах массовой информации пропорционально тому, как их поддерживают избиратели. И еще одним существенным компо­нентом этой модели является тезис о важности экспертного мнения. Посколь­ку политика — удел профессионалов, на них должны работать компетентные и беспристрастные специалисты.

Вместе с тем (так как участники коммуникации — профессионалы, а сама ком­муникация — это свободный рынок идей) на этом рынке по законам конкурен­ции и благодаря критерию пропорциональности можно вполне легитимно ис­ключать сюжеты, представляющие точку зрения меньшинства. То есть эта мо­дель предъявляет жесткие требования к стилю обсуждения. Главным здесь яв­ляется принцип цивилизованности: ваш оппонент имеет право на другую точку зрения, дискуссия должна быть предельно рациональной. Всякое проявление эмоций не только не приветствуется, но считается дурным тоном. По­литическая коммуникация, согласно этой модели, необходима для принятия правильного решения. Когда решение принято, вопрос закрывается.

Альтернатива представительной модели — демократия участия. Здесь во главу угла ставится максимальное участие граждан в принятии важных для них ре­шений. Ее сторонники полагают, что, вступая в политический процесс, мы еще не знаем, каковы наши интересы, лишь участие в их обсуждении помога­ет нам понять, в чем они заключаются. А иначе мы останемся объектом для ма­нипуляции. Понятно, что всеобщее участие — это идеал, который вряд ли бу­дет реализован, но сама приверженность идеалу диктует и в данном случае оп­ределенные нормативные критерии политической коммуникации. Важно, чтобы говорили не только профессиональные политики и эксперты. Цель публичного дискурса не в принятии правильного решения, а в свободном об­суждении проблем, когда допустимо проявление чувств и эмоций. Поскольку главное — вовлечь людей в процесс, здесь характерно скептическое отноше­ние к идее консенсуса.

Вариант на ту же тему — модель демократии обсуждения, или делиберативная де­мократия. Эта модель тоже предполагает широкое участие граждан в дискусси­ях, но при этом большее значение придается аргументам и убедительности об­суждаемых идей, а не тем, кто их высказывает. Когда мы находимся за столом переговоров, желательно забыть, кто из нас какой властью обладает, и рассма­тривать себя как равных оппонентов, искренне стремящихся к диалогу, чтобы понять друг друга. Достижение консенсуса в этом случае рассматривается как благо, хотя и признается, что полный консенсус невозможен, и поэтому надо учиться жить в условиях неполного согласия.

И еще одна модель, пришедшая в политическую теорию из феминизма, — коммуникативная. Эта модель предполагает конструируемый характер политиче­ского процесса. В частности, подчеркивается, что само разделение на публич­ную и частную сферы в данном случае конструируется в контексте определен­ной культуры, прежде всего в контексте определенного стиля гендерных от­ношений. А это значит, что повседневная жизнь — то, что на самом деле важно для людей, — из политической сферы исключается. Для этой модели характер­но полное неприятие идеи профессиональной экспертизы, потому что каждый из нас является экспертом в том, что касается его уникального жизненно­го опыта. Подчеркивается важность разных точек зрения именно потому, что важен индивидуальный опыт идентичности. Отсюда и требования к стилю об­суждения: его нормы не должны сковывать людей в публичном пространстве, поскольку они привыкли разговаривать на своем языке, пользоваться други­ми способами выражения, и, возможно, не умеют вести аргументированный диалог, не обладая профессиональным образованием. Но это не значит, что они не обладают правом на собственную точку зрения! В качестве дополнения к аргументированному диалогу предлагается такое средство коммуникации, как повествование. Каждый человек может рассказать о своем жизненном опыте, и это рассматривается как важная форма коммуникации. Правда у этой модели есть одно существенное «но»: как только мы начинаем умножать язы­ки, мы получаем ситуацию, когда единое публичное пространство оказывает­ся невозможным.

Таким образом, в нашем распоряжении весьма богатый «репертуар» демокра­тических моделей, которые существенно различаются с точки зрения стан­дартов коммуникации в публичной сфере. И в зависимости от того, что мы це­ним больше, мы можем по-разному относиться к тому, что имеем. Здесь и встает тот вопрос, который был задан вначале: как оценить то, что происходит с нами, с постсоветским обществом, с Россией? Как оценить состояние нашей политической коммуникации?

Совершенно очевидно, что мы находимся в достаточно уникальной ситуации. У нас публичная сфера только нарождается. В советское время, если она и су­ществовала, то очень сильно отличалась от той, которая сложилась в Европе. В сегодняшней России, по словам Ингрида Освальда и Виктора Воронкова, сформировалась особая публично-частная сфера, появившаяся на границе личной жизни и противостоявшей ей официальной публичной сферы. По­скольку еще недавно действовали параллельные миры, каждый жил со своими правилами. Когда мы знали, что можно говорить среди людей, которым мы доверяли, так как они были нашими единомышленниками, и как нужно себя вести в сфере официальной. Узкая публично-частная сфера играла тогда важ­ную роль, но она была очень специфической: граница, отделявшая ее от офи­циальной публичной сферы, была практически непроницаемой. Поэтому вполне естественно, что и в новых социальных условиях наша публичная сфе­ра тяготеет к фрагментации. Не говоря уже о том, что в советское время у нас была разрушена традиция критической политической мысли, и в условиях развивающейся демократии последствия медиатизации политики сказывают­ся гораздо резче, чем в старых демократиях. А с другой стороны, за годы ре­форм заметно снизился социальный статус интеллигенции, которая является главным производителем критического политического дискурса. И соответ­ственно те институты, которые должны выполнять эту функцию (в частнос­ти, политические партии), в силу особенностей нашего конституционного ди­зайна и медийного пространства поставлены в условия, когда ничто не стиму­лирует их к артикуляции внятных политических альтернатив.

Ну и наконец, сама структура наших сегодняшних политических институтов такова, что даже открытая дискуссия не является для них основанием для принятия взвешенных решений. Поскольку те площадки, на которых такие дискуссии проводились, сейчас «схлопываются». И мы получаем ситуацию, когда условия для формирования эффективной публичной сферы скорее от­сутствуют, нежели присутствуют. Хотя «точки роста» для качественного об­щественного мнения все же существуют, но существуют они во фрагментиро­ванном пространстве множества коммуникативных площадок, значительная часть которых по-прежнему остается в рамках узкой публично-частной сфе­ры. Поэтому в этой ситуации мы можем и обязаны (только делать это надо целенаправленно) налаживать мосты между разными коммуникативными площадками. Не забывая одновременно о том, что их строительство в рамках гражданского общества — преодоление лишь части пути. Гораздо более слож­ной задачей является вовлечение в диалог не только партнеров по граждан­скому обществу, но и власти. И к этому нужно тоже стремиться. Ибо если нельзя сделать все, это не значит, что нельзя сделать ничего. Когда наши по­литические институты не могут взять на себя функцию артикуляции ясных целей и принципов, существующие организации гражданского общества, на мой взгляд, могут выполнить эту функцию, занимаясь гражданским образова­нием и просвещением.

Йайои Кусама. Скопление точек (самостирание). 1998