Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

XXI век: вызовы и угрозы

Дух законов

Наш анонс

Дискуссия

Свобода и культура

Личный опыт

Идеи и понятия

Горизонты понимания

Nota bene

№ 33 (2) 2005

Динамика центр-периферийных отношений

Дмитрий Горин, доктор философских наук (г. Брянск)

Одним из основных факторов регуляции любого сложного общества является сложившаяся в нем система центр периферийных отношений. Проблема соотношения центра и периферии в социальнополитической сфере в последнее время активно обсуждается в отечественной науке и политической публицистике. Однако чрезмерная идеологизация и политизация этой проблемы нередко препятствует ее адекватному научному анализу.

Система центрпериферийных отношений складывается веками и вовсе не сводится к социальнополитической сфере и территориальноструктурным аспектам организации власти. Эти аспекты сами по себе в значительной степени являются превращенной формой более фундаментальных процессов и структур, отражающих традиции и ценности любого сложного общества.

Центр, по выражению американского социолога Э. Шилза, предстает как «центр порядка символов, ценностей и мнений, который правит обществом»*. То есть он активно влияет на формирование ценностносмысловых структур, распространенных в периферийных сферах жизни общества. «Построение центров означает на макросоциальном уровне создание фокуса институциализации в символических и организационных аспектах социальной жизни, формирование места, где организационные характеристики и проблемы соединяются с макрообразцами смысловых значений; иначе говоря, где происходит преобразование специфических организационных проблем в символические формы с нормативно запрограммированными характеристиками»*.

При этом одни части периферии воспринимают и реализуют импульсы центра, другие могут отделиться от этого воздействия или заменить его собой. Но так или иначе, центр периферийная макрорегуляция связана с формированием различных социокультурных кодов*, которые поддержи вают устройство порядков центра и их отношение с периферией, в том числе ограничивают возможности посягательства периферии на центры и относительную автономность доступа различных групп в центры. 

Какова же специфика системы центр периферийных отношений, сложившихся в российской цивилизационнокультурной системе? Отвечая на этот вопрос, можно выделить несколько характерных особенностей.

Первое. Центральные механизмы цивилизационной регуляции представлены в России прежде всего институтами государства. Центр для нас — это центральные органы государственной власти. Именно государство в России определяет сферу ценностей и смыслов, воссоздавая патерналистскую модель. На Западе еще в эпоху Средневековья центры светской и духовной власти были не только разделены, но и реально конкурировали. Затем принципы центрпериферий ной регуляции западных обществ еще более дифференцировались. Иное дело в России. На разных этапах российской истории центр закреплял за собой право на установление сакральных и идеологических порядков, предлагая определенный тип интерпретации прошлого, настоящего и будущего. При этом центр жестко локализован в географическом пространстве и наделен «священным» значением. Через столичность центр пытается обосновать «вечность» и неизменность этой локализации (что отразилось, например, в концепции Москвы как Третьего Рима). Такая модель институциализации центра во многом объясняется значительной протяженностью пространств и, соответственно, усложнением коммуникаций между центром и периферией.

Второе. В России центр предстает в роли активного и первичного начала и, как правило, выступает инициатором реформ. Практически все ключевые поворотные события в истории России связаны с «реформами сверху», начиная с принятия православия изаканчивая монетизацией льгот. И в совре
менной политической терминологии периферия нередко выступает как второстепенная, лишенная активности и удаленная от центра не только в пространстве, но и во времени. Использование слова «местный» или «провинциальный» в русском языке часто сопровождается негативным, прене брежительным оттенком, подчеркивающим несамостоятельность и вторичность периферии.

Третье. Выступая инициатором реформ, центр сталкивался со сложностью их проведения в масштабах огромного и весьма разнообразного евразийского пространства. Естественной реакцией центра на эту сложность были попытки упрощения этого пространства путем его унификации и выстраивания жесткой вертикали власти. Выступая распространителем определенной политики, центр стремился внедрить ее во всех регионах в одномерно унифицированном виде. Любая местная специфика воспринималась в рамках этой логики как сопротивление, которое нужно искоренить. «Российский режим, — читаем мы у Ш. Эйзенштадта, — отличался едва ли не самым низким уровнем автономного доступа и воздействия периферии на центр. В то же время центр в относительно высокой степени проникал на периферию, для того чтобы мобилизовать ресурсы, упрочить ее приверженность центру и идентификацию с ним и чтобы контролировать те виды деятельности, которые охватывали все общество. Следовательно, характер политики, выработанной российским центром, был главным образом регулирующим и принудительным; очень немного оставалось места для автономного определения своих целей широкими группами населения»*.

Четвертое. Указанные особенности структурирования центра находятся в сложном динамичном противоречии с повышенным разнообразием периферии. Россия — поликонфессиональная, поликультурная, полиэтничная страна, живущая не только в различных пространственных локусах, но и в разных временных реальностях. Любой процесс в России протекает как принципиально асинхронный. Отдельные регионы и периферийные социокультурные группы демонстрируют ту или иную степень автономности от центра. Причем в периоды активных изменений различия между российскими регионами усиливаются.

Пятое. Из сочетания этих особенностей центрпериферийных отношений в России вытекают весьма интересные характеристики российской культуры. Она нередко описывается как дуалистичная, то есть построенная на основе непреодолимых бинарных противоречий. Этот дуализм связан с тем, что «реформы сверху» по мере распространения их от институтов государства вглубь культуры и из центра вширь наталкиваются на культурно оформленные альтернативы. Раскол между вызовами институтов государства и ответами периферии подчеркивается традиционным для культуры России противопоставлением государства и общества, власти и народа. Отчуждение общества от «отеческой» государственной власти в России уходит в глубь веков. Это явление порождает парадоксальное соседство этатизма и анархизма, патернализма и вольности, централизма и сепаратизма. Например, анархизм народа русский философ Н.О. Лосский называл одной из причин деспотизмароссийского государства. «Грандиозная территория Российской империи, — писал он, — сложилась отчасти потому, что вольнолюбивые русские люди бежали от своего государства, но когда они заселяли новые земли, государство настигало их»*.

Шестое. Названный дуализм между властью и народом имеет свое преломление в российском правосознании в виде противопостав ления закона и обычая. Параллельно с правовыми отношениями, регламентируемыми «сверху» государственными органами, существовали и отношения, основанные на обычном праве народа, которое также представляло реальную силу. Еще в «Слове о законе и благодати» митрополита Иллариона благодать, обращенная к душе человека, ставилась выше закона, обращенного к внешней стороне жизни. С развитием государственного законотворчества дуализм закона и обычая усиливался. Исследования по истории права и политических учреждений в России позволяют сделать вывод, что правовой дуализмне был преодолен и в более поздний период*, а его отголоски заметны и сегодня. Известное изречение о том, что жесткость российских законов компенсируется необязательностью их исполнения, не потеряло своей актуальности. Созданное законодательным путем право в России является не выражением сознания и традиции народа, а нередко представляет собой произвольное творение власти. Отсюда — пресловутая пропасть между законом и реальными структурами повседневной жизни. Правовой дуализм отразился и в русской философии, которая проповедовала этикоцентризм и абсолютный нравственный подход к оценке окружающей действительности. Феномен права в русской философии превращался в периферийную этическую тему и часто противопоставлялся обычной морали и нравственности*.

Седьмое. Напряженность между центром и периферией находила свое проявление и в динамике социальнополитических процессов. Во многом характер этой динамики связан с противоречием между желанием и возможностями центра перестраивать периферию на всем евразийском пространстве. Именно с этим во многом связан цикличноволновой характер реформаторской политики центра. На протяжении несколь
ких последних веков российской истории мы можем наблюдать довольно сложную на пряженность между политикой государства и культурно оформленной реакцией периферии. Чувствительность власти к этой реакции проявляется, например, в регулярно повторяющихся «откатах» после очередного витка «реформ сверху», неорганичность которых изначально таит в себе предпосылки последующих контрреформ.

Восьмое. Специфика и характер центрпериферийных отношений в России во многом определяет и характер переходных процессов. На протяжении длительного времени центру удается успешно контролировать ситуацию путем проникновения на периферию и минимизации ее преобразовательных возможностей. При этом в периоды укрепления своей власти центр стремится к поддержанию разобщенности между региональными элитами и выразителями интересов различных местных сообществ и периферийных групп. Однако этот успех оборачивается периодической утратой центром легитимации в условиях социальнополитического перехода. Особенность процессов переходности в России связана с тем, что они сопровождаются социокультурными взрывами, пронизывающими все механизмы регуляции, апокалиптически «отменяя» всю предшествующую историю «до основания». Однако через определенное время общество стабилизируется на основе обновленных представлений о порядке. В русском языке есть характерное понятие, обозначающее такие точки российской истории: «смута» или «смутные времена». Стихийная, «смутная» логика перехода оказывалась своеобразным компенсаторным механизмом в условиях, когда потенциальным элитам чрезвычайно трудно добиться включения в свою деятельность больших социальных групп. Широкие слои включались в логику перехода через утрату центром своей легитимности и разрушение сложившихся порядков.

Девятое. Стихийный характер перехода ведет к слому установленных центром порядков и переструктуризации центрпериферийных отношений. На авансцену истории выходят периферийные элементы, которые, как правило, воплощают в себе неупорядоченность и случайность, поскольку каждый из них представляет собой либо трагическое, либо чудесное отклонение отсуществовавшего ранее порядка. Именно маргинальные типы личности (авантюрист, бунтарь, изгой и т.п.) приобретают особую харизму в смутные периоды, выражая собой выход за пределы нормативности и открывают альтернативные варианты развития. Маргинальное, периферийное оказывается тем ресурсом, который питает смысловое пространство в смутные времена.

И последнее. Как в контексте названных особенностей центрпериферийных отношений выглядит современный политический процесс в России?

Кризис государственной политики центра на рубеже 1980х — 1990х годов обернулся «смутными временами», развивавшимися по вполне традиционному для России сценарию. В начале «смуты» доминирует бунтарский стиль политического поведения, направленный против установленных центром норм. В массовой популярности первого Президента России именно бунтарская составляющая сыграла ключевую роль. На следующем этапе бунтарский стиль сменяется авантюрным. Герой второй половины 1990-х годов — уже не бунтарь, а авантюрист, роль которого связана не с протестом, а с политической интригой и приключением.

В настоящее время мы переживаем период выхода из переходной ситуации 1990-х годов. Логика этого выхода также укладывается в традиционную схему, воспроизводящуюся в истории России с цикличной регулярностью. Любое стихийное движение локальной жизни на безграничных географических пространствах остро ставило проблему адаптации структур власти к новой ситуации. Поэтому самым простым и понятным способом решения этой проблемы было поддержание пространственной организации власти путем создания жесткой системы централизации и установления контроля над периферией. Этот контроль всегда был связан с блокированием горизонтальных политических коммуникаций и выстраиванием властной вертикали. Причем эти процессы идут на фоне усталости общества от «смутных времен» и возникающей в массовом сознании потребности в порядке и упрочении власти центра.

Аналогичную фазу цикличноволновой динамики цивилизационнокультурной системы России мы переживаем и сегодня. В стране практически завершается складывание новой политической структуры, основанной на жесткой и бесконкурентной вертикали власти центра, связанной с вытеснением периферийных элит из политического пространства. Разница с предшествующим российским опытом состоит лишь в том, что современное общество более сложно устроено, чем, например, общество сталинской или петровской России. А в сложном обществе любые процессы идут и сложнее, и быстрее.

Если раньше, в условиях доиндустриального и индустриального циклов развития российского общества, подобные методы могли оказаться эффективными, то воспроизводство привычных управленческих стереотипов в настоящее время, на мой взгляд, едва ли приведет к выходу из состояния переходности.

Современный этап развития России связан со становлением постиндустриальных отношений и радикальным изменением принципов организации общества. А постиндустриальное общество строится преимущественно на горизонтальной, сетевой логике интеграции. Это общество невозможно представить без развитых информационных систем и широких коммуникаций. В период перехода к постиндустриальному развитию общество дифференцируется на пестрые социальные и культурные группы. Поэтому здесь любая интеграция должна быть основана на малых формах социальности и самоорганизации, то есть должна идти не «сверху вниз», а «снизу вверх». Периферийные элементы здесь уже невозможно унифицировать, так как они самоценны и автономны от центральных. Сложно представить себе и жестко вертикальное управление экономикой постиндустриального общества. Ведь на смену крупным производственным гигантам приходит малый и средний бизнес, а ведущим укладом становится мелкотоварный. Поэтому и в политике время вертикальных идеологических монолитов объективно уходит.

В нашей политической публицистике много говорится о новой властной пирамиде. Пирамида — вполне устойчивая геометрическая фигура, имеющая широкое и прочное основание. Если же говорить о центр периферийных отношениях, то их основанием являются многообразные периферийные элементы. Но в нынешней структуре власти периферия вытесняется за пределы сферы политических отношений. Поэтому новая властная вертикаль напоминает непирамиду а скорее «падающую» Пизанскую башню. Эта башня, конечно, может простоять достаточно долго, но при условии, если ее основание постоянно будет укрепляться весьма внушительными вливаниями. К сожалению, основными источниками таких вливаний в нашей системе попрежнему остаются сырьевые отрасли.

Не случайно нынешнюю стабильность часто называют тревожной. В современном мире выигрывает тот, кто предлагает высокотехнологичный продукт. А это означает, что доля сырьевой составляющей в конечной стоимости продукта будет неизбежно снижаться. Соответственно, будет снижаться и значение сырьевых отраслей, а следовательно, и вес российской экономики. Поэтому, несмотря на внешнее экономическое благополучие и политическую стабильность, сегодня Россия переживает весьма драматичный период. Перед нашей страной стоит задача в течение ближайших лет серьезно переструктурировать экономику, преодолеть ее сырьевой характер и сделать ее конкурентоспособной.  Тем не менее в нынешней непростой ситуации власть действует в соответствии со сложившимися стереотипами: «сначала успокоение, а затем реформы». Возможно, такойподход и оправдан. Но оправдан он исключительно силой инерции. «Реформы сверху» невсегда были безуспешными. А других реформ Россия практически не знает. Однако стремление власти к тотальному контролю всегда создавало лишь иллюзию успеха, которая через некоторое время неизбежно оборачивалась сначала отчуждением общества от власти, а потом и очередным крахом государственности. Чтобы не допустить этого краха в будущем, сегодня и власть, и политическая аналитика должны отказаться от популярной, но ложной антитезы: «или модернизация, или демократия». Необходимо помнить, что в условиях постиндустриального цикла общественного развития любой проект авторитарной модернизации будет обречен на провал.

Марко Багноли. Стрелок из лука. 1995