Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

XXI век: вызовы и угрозы

Концепция

Дискуссия

Наш анонс

Новые практики и институты

Личный опыт

Идеи и понятия

Горизонты понимания

Nota bene

№ 32 (1) 2005

Национальные меньшинства, рынок и демократия*

Эми Чуэ, профессор права Иельского университета (США)

Сегодня за пределами западного мира все ча­ще заявляет о себе феномен, превращаю­щий демократию свободного рынка в инст­румент разжигания национальной розни. Речь идет о доминировании на рынке тех этнических меньшинств, которые в силукаких-то причин устанавливают, порою в беспрецедент­ных масштабах, экономическое господство над коренным большинством.

Эти доминирующие меньшинства можно наблюдать в лю­бой части земного шара. Так, китайцы представляют подобное меньшинство на рынках Юго-Восточной Азии. В 1998 году китайцы, живущие в Индонезии и составляющие лишь три процента ее населения, контролировали около 70 процентов частного сектора экономики, включая все крупные корпорации. В Мьянме же они занимают господствующие позиции в экономике Мандалая и Рангуна. Бе­лые составляют доминирующее на рынке меньшинство в Южной Африке, а также в Бразилии, Эквадоре, Гватемале и большинстве стран Латинской Америки. Индийцы исто­рически доминируют в Восточной Африке, ливанцы — в Западной Африке, народность ибо — в Нигерии. Хорватское меньшинство преобладало на рынке бывшей Югосла­вии, евреи — на рынке посткоммунистической России (шесть из семи крупнейших олигархов имеют еврейские корни). В Индии подобное доминирующее меньшинство на общегосударственном уровне отсутствует, но зато такие меньшинства во множестве встречаются на уровне отдель­ных штатов.

Доминирующие на рынке меньшинства — «ахиллесова пя­та» нынешней демократии. В обществах, где они существу­ют, рынок и демократия благоприятствуют не просто отдельным людям или классам, но конкретным этническим группам. Рынки сосредотачивают капитал, причем неред­ко в поражающих воображение масштабах, в руках доминирующих меньшинств, тогда как демократия наделяет все большей политической властью разоренное большинство. При таких обстоятельствах борьба за демократизацию прокладывает дорогу потенциально губительному этничес­кому национализму: негодующее коренное большинство, с легкостью подстрекаемое лукавыми политиками, выступает против вызывающего за­висть богатого меньшинства. В настоящее время подобные конфликты вспыхивают то в одной, то в другой стране — от Боливии до Сьерра-Леоне, от Индонезии до Зимбабве, от России до Ближнего Востока.

После событий 11 сентября описанный конфликт за­тронул и США. Американцы, конечно, не этническое меньшинство. Но они воспринимаются в качестве меньшинства, доминирующего на мировом рынке и обладающего непомерной эконо­мической мощью. В результате они стали объектом всеобщего ожесточения, аналогичного тому, которое вызывают китайцы в Юто-Восточной Азии, белые поселенцы в Зимбабве или евреи в России.

Глобальный антиамериканизм имеет мно­жество причин. Одна из них кроется в неуклонном содействии США утверждению свободного рынка и демократии. Во всем мире свободный рынок воспринимается как нечто, преумножающее благосостоя­ние Соединенных Штатов и усиливающее их влияние. Вместе с тем популистские и демократические движения все более от­крыто выступают от имени обнищавших масс. В результате американцы сами навле­кают на себя то, что турецкий писатель Ор­хан Памук назвал «гневом отверженных». Энтузиасты глобализации видят избавле­ние от классовой ненависти и этнической нетерпимости в еще большем распространении свободной торговли и демократии. Под их совокупным воздействием государства постепенно превратятся в пацифистские процветающие сообщества, а их жители — в либерально настроенных, ответственных граждан и потребителей. Национальная не­нависть и религиозный фанатизм уйдут на­всегда.

Я же скорее убеждена в том, что в много­численных мировых сообществах, где име­ются доминирующие меньшинства, рынок и демократия не могут укореняться одно­временно. Поскольку в подобных социумах рыночная экономика и демократия приносят выгоды разным этническим группам, стремление к свободному рынку порождает общественную нестабильность. С абстракт­ной точки зрения положение большинства в будущем вполне может улучшиться — как раз этот вопрос, кстати, и находится в центре глобализационных дебатов. Но что бы ни случилось, любое ощутимое улучшение положения большинства будет сведено к ну­лю по причине его неизменного отстава­ния от ненавистного и преуспевающего меньшинства. Особенно унизительно то, что доминирующие на рынке меньшинст­ва, наряду с их иностранными инвестора­ми, прочно держат под контролем богатей­шие сектора экономики, которые зачастую составляют саму основу национального бо­гатства — нефть в России и Венесуэле, алма­зы в Южной Африке, серебро и олово в Бо­ливии, нефрит, тиковую древесину и руби­ны в Мьянме.

Реакция на такое доминирование обычно принимает одну из трех форм. Во-первых, можно ожидать удара по самому рынку, ко­торый, как считается, благоприятствует развитию тех или иных меньшинств. Во­-вторых, не исключена атака на демократию со стороны сил, покровительствующих меньшинствам. И третий вариант предполагает применение насилия против самого доминирующего меньшинства, вплоть до геноцида.

Примером первого типа реакции — этниче­ски мотивированного удара по рынку — мо­жет служить Зимбабве. На протяжении не­скольких лет Роберт Мугабе поощрял поли­тику насильственного захвата фермерских угодий, принадлежавших белой части насе­ления. Один из коренных жителей так аргу­ментировал его действия: «Эта земля при­надлежит нам. Ею не должны владеть чужа­ки. Ведь не владеют же черные землей в Англии». Сам Мугабе выразился еще более од­нозначно: «Наша цель — вселить страх в сердца белых, наших настоящих врагов». Большинство белых поселенцев являются зимбабвийцами уже в третьем поколении. Они составляют всего один процент насе­ления, но контролируют 70 процентов луч­ших земель, в основном в виде наиболее производительных табачных и сахарных плантаций, по три тысячи акров каждая.

Наблюдая, как в результате массовых изъя­тий земли экономика Зимбабве входит в штопор, США и Великобритания вместе с многочисленными правозащитными организациями убеждали Мугабе уйти в отстав­ку и провести «свободные и честные» выбо­ры. Но было бы наивно полагать, что демо­кратия решит все здешние проблемы. Возможно, не прибегнув к грязным методам, Мугабе и проиграл бы выборы 2002 года. Но даже будь оно так, не стоит забывать, что сам этот лидер — продукт демократического развития. Герой черного освободительного движения и талантливый полити­ческий манипулятор, он одержал победу на выборах 1980 года под лозунгом экспропри­ации земель белых. С тех пор, следуя свое­му обещанию, он выигрывает все выборы подряд. Кроме того, сама кампания Мугабе по изъятию земель выступает еще одним продуктом демократических процессов. Она была искусно спланирована накануне выборов 2000 и 2002 года и рассчитана на мобилизацию всеобщей поддержки в поль­зу пошатнувшегося режима.

В борьбе с экономически сильным этничес­ким меньшинством численно преобладаю­щее и бедное большинство далеко не всегда одерживает победу. Зачастую жертвой это­го столкновения становится не рынок, а де­мократия. Широко известны примеры «патронажного капитализма», опирающегося на тесное сотрудничество контролирующих рынок этнических меньшинств и пра­вителей-автократов. Так, например, филип­пинский диктатор Фердинанд Маркос до своего свержения в 1986 году получал зна­чительные доходы, покровительствуя бога­тейшим китайцам страны. Бывший прези­дент Кении Мои, некогда призывавший аф­риканцев «остерегаться злокозненных азиатов», пользовался поддержкой местных индийских магнатов. А причины недавней кровавой трагедии в Сьерра-Леоне во мно­гом объясняются тем, что режим президен­та Сиаки Стивенса, провозгласившего себя в начале 1970-х годов диктатором, опирал­ся на его альянс с пятью крупнейшими тор­говцами алмазами, ливанцами по происхождению.

В Сьерра-Леоне, как и во многих других странах, после объявления независимости в 1961 году были проведены антирыночные мероприятия, направленные против доми­нирующих на рынке этнических мень­шинств. Население «европейского или ази­атского происхождения», включая ливан­цев, лишалось гражданства. Но политика Стивенса — позже к аналогичному подходу прибегли еще в ряде стран — оказалась в корне иной. Президент покровительство­вал ливанцам, за что они, в свою очередь, используя деловые связи в Европе, Совет­ском Союзе и США, отчисляли ему и его чи­новникам существенную долю от получае­мой прибыли (именно такие сети традици­онных и отлаженных отношений с внешним миром предоставляют экономически активным меньшинствам преимущества в эпоху глобализации). За Стивенсом после­довали другие лидеры, заключавшие подоб­ные сделки; при этом они активно привле­кают иностранный капитал и внешнюю по­мощь. В 1989-м и 1990-м годах МВФ поддер­жал пакет реформ, предполагавший отмену дотаций на рис; в результате живущее в ни­щете население Сьерра-Леоне возложило ответственность за выросшие более чем в три раза цены именно на ливанцев. Так или иначе, но повстанческому лидеру Фодэю Санко не пришлось долго искать сторонни­ков. Во всеобщем хаосе тогда погибли око­ло 75 тысяч человек.

Всеобщая ненависть, направленная на уничтожение этнических меньшинств, — наиболее жестокая реакция на их домини­рующее положение на рынке. В качестве недавних примеров такого рода можно со­слаться на этнические чистки хорватов в некоторых частях бывшей Югославии, го­нения на китайцев в Индонезии и массовые убийства представителей племени тутси в Руанде. В каждом из этих случаев демокра­тизация фактически дала выход долго сдер­живаемой ненависти к процветающему эт­ническому меньшинству.

В бывшей Югославии хорваты, наряду со словенцами, отличались поразительно высоким уровнем жизни по сравнению с сербами и другими этническими группами. Хорватия и Словения являются преимущественно католическими территори­ями, поддерживающими тес­ные связи с Западной Евро­пой, тогда как православные сербы, населяющие суровый юг страны, в течение веков жили под гнетом Османской импе­рии. К началу 1990-х годов среднедушевой доход на севере в три раза превышал анало­гичный показатель на юге. Нежданный пе­реход к демократии оживил давнюю вражду. В 1989 году к власти в Сербии пришел Сло­бодан Милошевич. В своей знаменитой ре­чи, произнесенной в марте 1991 года, упо­миная о хорвато-словенском рыночном гос­подстве, он заявил: «Если придется сражать­ся — мы будем сражаться. Хотя, надеюсь, они не столь безумны, чтобы начать борьбу с нами, поскольку, если мы и не знаем, как хорошо работать или делать деньги, то пре­восходно драться мы уж точно умеем!.

Критики глобализации обращают внима­ние на резкие дисбалансы, к которым при­водит свободный рынок. Сторонники гло­бализации в ответ на это заявляют, что без всемирного утверждения рыночных отно­шений беднякам планеты жилось бы еще хуже. Исследования Всемирного банка под­тверждают, что, за исключением большей части африканского континента, процесс глобализации выгоден как бедным, так и бо­гатым жителям развивающихся стран. Од­нако спорящие стороны склонны рассмат­ривать богатство и бедность с позиций классового, а не этнического конфликта. Возможно, это и имело бы смысл в разви­том западном обществе, но этнические реа­лии «третьего мира» совершенно иные.

Антиглобализационное движение требует еще большей демократизации. Но пока демократия понимается не иначе как неогра­ниченное правление большинства, подоб­ный курс был бы недальновидным — если не сказать опасным. Свержение диктатора Сухарто в мае 1998 года в Индонезии сопро­вождалось, например, взрывом насилия, направленного против китайцев. На протя­жении трех дней владельцы китайских магазинчиков были вынуждены прятаться, в то время как толпы мусульман громили их лавки. В итоге две тысячи человек погибло, а десятки миллиардов долларов, принадлежавших китайским сторонникам Сухарто, были вывезены из страны, ввергнув эконо­мику в кризис, от которого она не может оправиться до сих пор. Кроме того, новое индонезийское правительство провело на­ционализацию китайской собственности на сумму около 58 миллиардов долларов (правда на Западе этот факт остался незамеченным).

«Рынок», «демократия», «этничностъ. — это понятия, с трудом поддающиеся определению. На Западе термин «рыночная эко­номика» применяют к широкому спектру экономических систем, базирующихся на частной собственности и конкуренции с различной степенью государственного ре­гулирования. И все же на протяжении последних двадцати лет США насаждают по всему остальному миру одну-единственную, дикую разновидность рынка, которую сам Запад отверг сто лет назад. В России, на­ пример, практикуется 13-процентный подоходный налог, немыслимый для разви­тых демократий. Приемы, практикуемые сегодня за пределами западного мира, включают приватизацию, сокращение госу­дарственных дотаций, ослабление государ­ственного контроля, свободную торговлю и иностранные инвестиции. Как правило, они не предполагают социальной поддерж­ки населения или перераспределения бо­гатств.

Демократия также может принимать разно­образные формы. Используя термин «демократизация», я имею в виду в основном предпринимаемые США попытки навязать всем прямые выборы и всеобщее избира­тельное право. Стоит заметить, что за всю историю ни одно западное государство не переходило к всеобщему избирательному праву в условиях «дикого капитализма». В США, например, за счет установленных штатами имущественных цензов бедняки на протяжении многих десятилетий после ратификации Конституции были лишены права избирать и быть избранными.

Между тем именно этнический компонент придает сочетанию свободного рынка и демократии взрывоопасный характер. Наци­ональная принадлежность — постоянно меняющаяся, а отнюдь не статичная или науч­но фиксируемая категория. Так, в Руанде народность тутси, составлявшая всего 14 процентов населения, на протяжении че­тырех веков доминировала над численно превосходящими хуту, будучи своего рода скотоводческой аристократией. Однако в течение почти всего этого времени между тутси и хуту не было четкого разделения. Обе народности говорили на одном языке, заключались смешанные браки, а преуспе­вающие хуту без труда могли стать тутси. С приходом бельгийцев этому пришел конец; утвердились теории расового превосходст­ва, а на основании длины носа и строения черепа стали выдавать удостоверения, определявшие национальную принадлежность. Итогом явилось жесткое этническое размежевание, которое впоследствии, осо­бенно в начале 1990-х годов, когда США и Франция активно навязывали Руанде демократию, использовалось лидерами движе­ния «Власть хуту». Аналогичная ситуация наблюдается сегодня в Латинской Амери­ке, где, как считалось ранее, нет националь­ных различий, поскольку кровь предельно перемешана. Нищим боливийцам, чилийцам и перуанцам внезапно стали внушать, что они ай­мары, инки либо просто индейцы — в зависимости от того, какой национальный ярлык в данный момент на­иболее способствует моби­лизации.

Этническая идентичность не возникает на пустом месте. Субъективное ощущение идентичности зачастую зависит от объек­тивных признаков индивида — таких как физические черты, языковые различия, происхождение. Если вы скажете черному или белому зимбабвийцу, что этничность есть лишь «социальная конструкция», то ваши слова не воспримут всерьез. В Зимбабве нет смешанных браков, равно как их нет и между китайцами и малайцами или арабами и из­раильтянами. Этничность может быть как ощутимой реальностью, так и продуктом во­ображения — фактор изменчивый, непосто­янный, однако достаточный для того, чтобы привести к кровавым последствиям. Вот что делает этнические конфликты столь слож­ными для понимания и сдерживания.

Я не предлагаю универсального для каждой развивающейся страны подхода. Безуслов­но, есть и такие развивающиеся страны, где доминирующих на рынке меньшинств во­все нет — Китай и Аргентина, например. Я также не пытаюсь настаивать на том, что этнические конфликты провоцируются ис­ключительно присутствием на рынке доми­нирующих меньшинств. Опровержением этому может служить множество примеров этнической ненависти, направленной про­тив экономически притесненных групп. Наконец, я не разделяю и мнения, согласно которому этнические конфликты вспыхивают скорее при рыночной демократии, нежели при авторитаризме или коммунизме. Дело скорее в том, что в большинстве госу­дарств, где одновременно можно наблю­дать всеобщую нищету и доминирующее на рынке меньшинство, демократия и свобод­ный рынок — по крайней мере, в тех сырых формах, в которых они сегодня обычно на­саждаются, — могут сосуществовать не ина­че как в постоянных трениях друг с другом. В подобной ситуации стремление к свободному рынку в сочетании с демократизацией вероятней всего выльется в этнические конфликты. Это один из вопросов глобали­зации, которому за последние двадцать лет уделяли не слишком много внимания.

Так к чему мы в итоге пришли? Каково значе­ние доминирующих на рынке меньшинств для национальной и международной поли­тики? Такие наблюдатели, как Фарид Зака­рия и Роберт Каплан, предлагают сдержи­вать демократию до той поры, пока блага свободного рынка не сделают ее достаточно устойчивой. В своей книге «Грядущая анар­хия» Каплан противопоставляет процветаю­щий, но авторитарный Сингапур времен Ли Куан Ю «кровоточащей» демократии Колумбии, Руанды и Южной Африки. При этом он осуждает предпринимаемые Америкой по­сле «холодной войны» попытки насадить де­мократию там, «где она никогда не приживется». По-видимому, это трезвая, но едва ли удовлетворительная оценка. По наблюде­нию некоего писателя, «если бы авторита­ризм был ключом к процветанию, Африка стала бы богатейшим континентом планеты». Те, кто ищет себе Аугусто Пиночета или Альберто Фухимори, чаще всего обретают Иди Амина или «папу Дока» — Дювалье.

Наилучшим вариантом для экономики раз­вивающихся и посткоммунистических стран стала бы такая форма рыночного раз­вития, которая сочетает в себе демократи­ческие принципы и конституционные огра­ничения, адаптированные к местным реа­лиям. Однако, поскольку рыночной демократии суждено одержать победу во всемирном масштабе, нельзя обойти вниманием проблему доминирующих на рынке меньшинств.

Наиболее очевидным способом ее решения видится попытка путем устраивающих всех соглашений лишить отдельные группы превосходства на рынке. Например, предоставление образовательных и иных воз­можностей нищему большинству в Южной Африке и Латинской Америке должно вся­чески поддерживаться международным сообществом. Между тем проведенные иссле­дования свидетельствуют, что инвестиции в образование, не сопровождаемые соци­ально-экономическими реформами, принесут мало пользы.

Глубинные причины, обуславливающие экономическое доминирование отдельных групп, трудны для понимания и тем более для преодоления. Политический фавори­тизм, часто осуждаемый в обществах с господствующими на рынке меньшинствами, скорее является следствием, нежели при­чиной экономического преобладания. Большая часть доминирующих на рынке меньшинств, будь то народность бамилекс в Камеруне или индийцы на Фиджи, пользу­ется непомерными экономическими преимуществами в любой общественной среде, вплоть до мелких лавочников, которые ед­ва ли могут похвастаться высокими полити­ческими связями. Действительно, многие из упомянутых выше меньшинств преуспе­вают, несмотря даже на официальную дискриминацию. И ни одно объяснение их ус­пехов не обойдется без ссылок на умение строить внутригрупповые сети, а также на такие неосязаемые факторы, как религия и культура.

Преодоление неравенства в развивающих­ся странах, если оно вообще возможно, бу­дет длительным и болезненным процессом, который займет не одно поколение. А вот для того чтобы справиться с потенциально взрывоопасными ситуациями этнической вражды и национализма, угрожающими этим странам, необходимо предпринимать самые срочные меры. Предлагаемые Запа­дом приемы перераспределения богатств — прогрессивное налогообложение, социальные гарантии, страхование по безработи­це — несомненно, должны использоваться, но они, по крайней мере, в краткосрочной перспективе, не будут слишком эффектив­ными. Зачастую просто нечего облагать на­логом или перераспределять. Среди иных путей стоит упомянуть идею, изложенную перуанским экономистом Эрнандо де Сото в работе «Загадка капитала»*. Он предлага­ет наделить бедняков развивающегося ми­ра формальными, обеспеченными законо­дательной защитой правами на землю, которую они фактически занимают, но на которую зачастую не имеют законного права. Подобный шаг облегчил бы их приобще­ние к рыночным отношениям.

Еще более противоречивой представляется стратегия прямого государственного вмешательства в рыночные отношения, на­правленного на восстановление экономиче­ского баланса между этническими группами. Наглядным примером здесь выступает «новая экономическая политика» (НЭП) в Малайзии, к которой власти обратились по­сле прокатившейся по стране в 1969 году волны протестов бедных малайцев против экономического доминирования иностран­ных инвесторов и китайского меньшинства. Тогда малайское правительство установило жесткие этнические квоты на владение корпоративной собственностью, зачисление в университеты и прием на работу.

Во многих отношениях местным властям удалось добиться впечатляющих результа­тов. Несмотря на то, что НЭП так и не выта­щила всех малайцев из нищеты, она способ­ствовала формированию прочного средне­го класса из коренного населения. С 1970 по 1992 год число малайцев, занимающих выгодные и доходные позиции, возросло с 6 до 32 процентов. Бывший премьер-ми­нистр Махатир Мохамад защищал проводи­мую политику следующим образом: «Благо­даря появлению состоятельных малайцев бедняки, по крайней мере, уже не будут счи­тать, что их судьба всецело во власти бога­тых иноземцев. С точки зрения расового самосознания, которое у нас до сих пор крепко, нарождение своих, малайских, маг­натов просто необходимо».

Однако далеко не все страны опираются на такой уровень процветания, который позволяет проводить программы нэповского типа. Политика, защищающая находящееся в невыгодном положении большин­ство (а не меньшинство, что характерно для Запада), ри­скует привести к изоляции состоятельного и образованного меньшинства, которое может покинуть страну, лишив ее своих квалифицированных знаний и капиталовложений. Больше того, подобные программы могут обострить, а не сгладить межнациональные трения, осо­бенно там, где сами политики выступают на стороне этнических группировок. Напом­ню, что Слободан Милошевич, по его соб­ственному мнению, проводил политику в интересах давно эксплуатируемого боль­шинства.

Так или иначе, но всемирной рыночной де­мократии стоит полагаться, прежде всего, на сами доминирующие меньшинства. По край­ней мере, они находятся в достаточно благоприятном положении, чтобы противостоять современным вызовам. Хотя, конечно, стоит признать, что некоторые из преобладающих на рынке меньшинств активно вовлечены во взяточничество, дискриминационные зай­мы, эксплуатацию труда, и это значительно усиливает негативные национальные стерео­типы и дискредитирует рыночную демокра­тию. Например, в Индонезии «патронаж­ный капитализм» диктатуры Сухарто зависел от горстки китайских магнатов, вызвав по­том бурю негодования в отношении китайской общины в целом.

Если же свободной рыночной демократии суждено процветать, то доминирующим на рынке меньшинствам следует приносить бо­лее ощутимую пользу экономике тех территорий, на которых они живут и работают. В качестве наиболее известных примеров ре­ализации данной модели можно сослаться на университет Найроби, который обязан своим существованием состоятельным индийцам Кении. Семейство Мадхвани, владе­ющее крупнейшим промышленным конгло­мератом, обеспечивает своих африканских служащих образованием, медицинским обслуживанием, жильем, а также нанимает аф­риканцев на ведущие управленческие должности. Россия являет необычный пример того, как еврей-миллионер Роман Абрамо­вич, покровительствуя нуждающимся, выиг­рал губернаторские выборы на Чукотке — одной из беднейших российских террито­рий на Дальнем Востоке. Более типичным, однако, можно считать завоевание располо­жения этнических групп посредством наци­ональных торгово-промышленных палат, клановых объединений и т.п.

Целью данной статьи было выявление не­предвиденных последствий демократиза­ии, а не обвинение кого бы то ни было. По моему мнению, в частности, результаты демократизации в Индонезии катастрофич­ны. Но если все же искать виновных в этом, я бы указала на тридцатилетнее авторитар­ное правление и «патронажный капита­лизм» Сухарто. Точно так же и в Ираке, с его сложной комбинацией религиозных и этни­ческих групп, демократия может привести к нежелательным итогам. Но отнюдь не сама демократия выступает здесь причиной. Если уж и стоит кого-то обличать, то виноват в этом Саддам Хусейн, провоцировавший дробление иракского общества. Сказанное тем не менее не отменяет того факта, что си­туация во многих молодых государствах, сформированная их историей, колониализ­мом, политикой «разделяй и властвуй», автократией в сочетании с «диким капитализ­мом» и неограниченной тиранией большинства, может привести к всеобщему краху.

Перевела с английского Дарья Захарова

Энтони Гормли. Владение III. 1999Иван Кафка. Танец 1399–1995. 1995