Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

XXI век: вызовы и угрозы

Концепция

Дискуссия

Наш анонс

Новые практики и институты

Личный опыт

Идеи и понятия

Горизонты понимания

Nota bene

№ 32 (1) 2005

Свобода слова и корпоративная этика

Александр Архангельский, обозреватель газеты «Известия», автор и ведущий программы «Тем временем» (ГГРК «Культура»)

В энциклопедии Брокгауза и Эфрона, которая издавалась в начале XX века, есть статья под названием «Собака бес­памятная»: «собака беспамят­ная — собака жадная до крайности». Что означала такая энциклопедичес­кая статья? Ответственный секретарь изда­ния (представитель главного акционера — так мы его назвали бы сегодня) все время «забывал» платить деньги авторам. И при очередном напоминании о необходимости выплатить гонорар, он хлопал себя по лбу и говорил: «Ах, я собака беспамятная, забыл! Голубчик, зайдите на следующей неделе». Данной статьей авторы «отомстили» ответственному секретарю; они использовали из­дание для того, чтобы свести счеты с пред­ставителем «главного акционера», а не для объективного, правдивого информирования масс. Это был, возможно, последний до­революционный случай нарушения корпо­ративной этики.

С тех пор вопросы корпоративной этики на долгое время утратили свою актуальность. При советской власти никакой корпоратив­ной этики быть не могло. Никому в голову не приходило говорить то, что система не предполагала услышать. И в определенном смысле журналисту существовать было про­ще. Хотя проще — не значит лучше.

Первый слом, как мне кажется, произошел в середине 1960-х годов. Тогда появились издания, в которых работали младомаркси­сты, левые интеллектуалы, — одним из них был журнал «Проблемы мира и социализ­ма», выходивший в Праге на многих язы­ках. Там работали люди серьезные и сильные. Кроме того, были собственные корреспонденты советских изданий на Западе, и не все из них были сотрудниками внешней разведки. После событий 1968 года эти лю­ди, включенные в систему, официальные журналисты, оказались перед выбором: как им действовать? Передавать то, что от них требуют, или не передавать (и, значит, вы­быть из профессии)? Некоторые переда­вать отказались, нарушили корпоративную этику, зато сохранили чистую совесть.

В целом выбор был очень ясный, из трех возможностей: либо ты конформист, либо ты протестуешь доступными методами, ли­бо уходишь в информационное небытие. Постепенно поле неофициальной мысли, неофициальной информации расширялось, оппозиционные проекты нарастали. Шла подготовка к «слому консервной банки» — постепенное расшатывание жести, под ко­торой все было скрыто, казалось, на века. Потом, практически в одночасье, этот раз­лом произошел. Очень быстро накопилась критическая масса информационной сво­боды. И в этот период журналист из идео­логического обслуживающего работника превратился в участника политического процесса, минуя стадию простого инфор­мирования. Был винтиком и колесиком в партийном механизме, а превратился фак­тически в механизм, формирующий новую политическую реальность. Потому что в ус­ловиях отсутствия новых политических институтов журналист становился суррогатом всего — суррогатом отсутствующего парла­мента, других институтов.

И журналист, подобно герою одного из скандинавских мифов, делал пением лодку — он пел и лодка возникала. Примерно этим занималась российская журналистика в пе­риод с 1989-го по 1993 год, причем не толь­ко в политической сфере. К примеру, ника­кого среднего класса в стране в это время не было и быть не могло, но существовала мифология среднего класса, искусственно со­здаваемая газетой «Коммерсантъ». Адреса­ та не было, а продукт был. И под этот про­дукт, под эту идеологическую матрицу, по­степенно подтягивался адресат. Тот, кто хо­тел быть солидным человеком, солидным бизнесменом, — тот читал «Коммерсантъ». И постепенно становился буржуа!..

В 1993-м возникла ситуация, к которой ни­кто не был готов: начался первый передел информационной собственности. Появил­ся такой субъект, как собственник, которо­го позже назовут акционером — появился, так сказать, массово. До того он присутст­вовал в исключительных случаях — приме­ром является вышеупомянутый «Коммер­сантъ», он с самого начала возник как биз­нес-проект. Владимир Яковлев сыграл ко­лоссальную роль не только в создании медийного пространства, но и в создании нового российского бизнеса. Он первым понял, что нельзя жить за счет продаж, а можно жить только за счет рекламы; понял и многие другие вещи, в том числе и то, что наш первый закон о печати являлся не только прорывом в пространство свободы, но и миной замедленного действия.

Это ни в коей мере не упрек авторам зако­на — просто в переходные периоды мы пи­шем законы, учитывая ту реальность, внут­ри которой находимся, а затем реальность нас обгоняет.

В этом законе содержалось положение, со­гласно которому главного редактора мог из­бирать журналистский коллектив. В тот мо­мент только таким способом и можно было разломать систему партийно-хозяйственного, профсоюзного и иного контроля — че­рез выдвижение журналистскими коллек­тивами из своих рядов новых руководите­лей. Иначе никакой кадровой революции не было бы.

Однако эти руководители, освободившись от партийного диктата, оказались заложни­ками трудовых коллективов.

Во-первых, как вы можете увольнять людей, сокращать штаты, если именно эти люди привели вас к власти? Но бизнес есть биз­нес. Штаты многих редакций были раздуты при советской власти до предела. Бизнес не предполагает такого количества людей.

Во-вторых, люди, выдвигаемые коллектива­ми, как правило, были действительно достойными журналистами, яркими и чест­ными людьми. Но! Самые яркие и самые че­стные не всегда умеют хорошо считать и поэтому начинают проигрывать на рынке. Редакции оказываются недееспособными, и вот тогда приходит собственник — не только как покупатель, но как гарант даль­нейшего существования данной редакции, поскольку он умеет управлять бизнесом.

Одновременно появляются те, кто прекрас­но понимает, что в отсутствие развитого рынка и мощных политических институтов медийная сфера становится ключевым инструментом. Одним из первых это понял Борис Абрамович Березовский.

Таким образом, возникает новый субъект, по­является собственник, у которого есть свои интересы, свои представления о том, «что такое хорошо и что такое плохо». Он учиты­вает экономические законы и рассматривает журналистское творчество как товар. Между тем многие яркие талантливые журналисты «вписались» в постсоветскую систему, и не в качестве «колесика и винтика», носителя и передатчика информации — они создавали новую реальность, являясь инструментом большой политики, причем инструментом, который управляет сам собой.

Появление собственника как минимум ос­ложняло ситуацию. Но тут выяснилось, что убеждения можно конвертировать в деньги, не меняя их. Это очень важно! Потому что с 1993 года ярких представителей журналист­ского сообщества «покупали» в том качест­ве, в котором они действовали на рынке, им не приходилось менять свои убеждения. И не только демократов: тот же Березовский пестовал, холил и лелеял Александра Невзо­рова. Он был нужен ему со всем своим анти­демократизмом, антилиберализмом, нацио­нализмом.

Но уже тогда, в ходе политического кризи­са 93-го года, возникло такое явление, как политический заказ власти. Речь идет не о том, что журналист о чем-то «по мелочи» договаривается с клиентом, а о настоящем политическом заказе. Первым на россий­ском телевидении эту практику начал осу­ществлять Андрей Караулов. Напомню, как это было: требовалось устранить Александ­ра Руцкого как влиятельную политическую фигуру, и в этот момент в прямом эфире Руцкому был предъявлен поддельный трас­товый швейцарский договор. В этой схеме участвовали и «художники» со швейцар­ской стороны, и тогдашний Генеральный прокурор России, и журналист Андрей Ка­раулов, понимающий, видимо, зачем он это делает и за что он это делает.

Но в целом примерно до 1996 года (за ред­ким исключением) владельцы разных СМИ аккуратно обращались с журналистами: ста­рались не вовлекать их в междоусобные «разборки», не наступать на горло ничьей песне, просто каждому давать возможность петь там, где следует, и продавать это пение с максимальной выгодой.

В 1996 году мы столкнулись с критическим выбором: либо выбираем Ельцина, либо проваливаемся в прошлое. Конвертация проис­ходила более осознанно, в рамках реализации РR-проектов. В условиях отсутствия внятных, по-настоящему сильных политиче­ских партий к журналистам прислушивались как к оракулам, а не как к информаторам.

И Евгений Киселев, и Николай Сванидзе, и другие яркие журналисты той поры были фигурами не информационного, а чисто политического поля. Они действительно помогли Ельцину переизбраться.

После чего сообщество пришло к выводу, что только медиа могут править этим ми­ром. К такому же выводу пришли и медиа-олигархи. Выборы 1999 года были чисто медийным проектом. Реальная политика не играла никакой роли, главным было то, ко­го высмеет Сергей Доренко и на кого сдела­ет ставку Березовский.

В этот момент на первый план вышли жур­налисты, конвертирующие свои убежде­ния. Точнее сказать, заполняющие пустоту разными взглядами в зависимости от поли­тического заказа. Понятна разница? Рань­ше они высказывали некоторые взгляды, и их в этом качестве покупали. Теперь они под заказчика моделировали свои взгляды. В определенном смысле был поставлен знак равенства между владельцем, корпора­цией, журналистом и информацией. И клю­чевой точкой, конечно, здесь являлись не журналист, не свобода, не информация, а владелец.

Ситуацию резко усугубил скандал вокруг «Связьиивеста», возникший в связи с пере­делом собственности. Тогда, в 1997-м, разго­релась первая «информационная война»: не­ дополучившие свою долю в «Связьинвесте» Гусинский и Березовский вступили в сговор и начали, как выразился Гусинский, «мочить рыжего». В такой форме был оформлен за­каз на информационное устранение Чубай­са. Журналисты были вовлечены в этот про­цесс, причем вовлечены на очень хороших условиях. Зарплаты лидеров цеха были запредельными, несоотносимыми ни с чем — это была цена политического влияния.

Потом произошло информационное «за­чехление». Тот, кто приходит к власти «на информационных штыках», первым делом должен эти штыки зачехлить, чтобы боль­ше никто не мог ими воспользоваться. После 2000 года и медиа-олигархи, и власть, выясняя отношения между собой, исполь­зовали журналистов в качестве «живого щита».

Мы все понимаем, как платили зарплату в 90-е годы. Хорошо, если не в конвертах, а по легальным схемам: схемам страхования или депозита. Человек как бы получал колоссальный кредит, который ему никогда в жизни на руки никто не давал, потом он получал зарплату в виде процентов с этих кре­дитов. И когда в СМИ вбрасываются фантастические цифры этих кредитов, якобы вы­данных журналистам, а на деле существую­щих лишь на бумаге, понятно, что таким образом давят на журналистов, используя их в качестве рычага, разламывающего лю­бимый бизнес оппонента. Самое неприят­ное заключалось в том, что за спиной этого «живого щита» и те, и другие (и владельцы бизнеса, и государство) спокойно продол­жали договариваться между собой.

Журналист в свою очередь не осознавал се­бя наемным работником корпорации, кото­рый обязан быть лояльным по отношению к корпорации. То есть не высказывать за ее пределами никаких критических суждений о корпорации (пока он на нее работает!), не нарушать неписаные или писаные правила, действующие в корпорации. В то же время он совершенно не обязан платить своим именем или выходить на митинг, отстаивая интересы владельца. Более того, журналист не должен был идти вслед за топ-менедже­ром, которого увольняет владелец.

Вся система этих взаимоотношений не бы­ла никем прописана и даже не была осознана. Никто к этому не был готов. Например, к тому, что чем выше человек находится на иерархической лестнице, тем меньше у нижестоящих обязательств по отношению к нему. Журналист не обязан топ-менеджеру ничем, у него нет перед ним личных обяза­тельств. Он не обязан идти за него в бой, он обязан выполнять свою работу в рамках, оговоренных контрактом. Но тогда он не участник политического процесса, а наем­ный информационный работник. Тут приходится выбирать: либо мы участники по­литического процесса, либо наемные ин­формационные работники.

Возникает вопрос: где начинается и где за­канчивается корпоративная этика? Когда журналист должен вовлекаться в процессы, а когда дистанцироваться от них? Возника­ет этическая проблема, касающаяся отно­шения к коллегам по цеху. Когда журналис­ты НТВ уходят с канала, они реализуют свое право, но они приходят на место журналис­тов, которых выгоняют с ТВ-6. Может быть, это нормально, потому что их наняли в ка­честве более сильных работников и для это­го уволили менее сильных. Но тогда при чем здесь романтический оттенок, который пытались придать этой ситуации?

В итоге мало кто знает, что Гусинский свой бизнес продал и деньги получил. Уже после всего, после прихода Йордана, они догово­рились об условиях продажи прав на сериа­лы, на видеоматериалы, которые Гусинский приобретал, и так далее. Процесс договоренностей шел, и это нормально, бизнес есть бизнес. Но вовлекать в процесс переде­ла пишущих, снимающих и рассказываю­щих — это цинизм. Сопоставимый с циниз­мом власти, которая держала в тюрьме за­ложника, финансиста группы «Мост» Тито­ва, чтобы Гусинский не вздумал «кинуть» и был сговорчивым. Тех, кто не вовлечен в этот процесс, надо оставить в покое.

Тем не менее никто в покое журналистов не оставил. С моей точки зрения, среди всех топ-менеджеров Гусинского идеально вел себя лишь Алексей Венедиктов. Журналис­ты радиостанции «Эхо Москвы» в «револю­ционные» процессы вовлечены не были, а все переговоры вел миноритарный акцио­нер и руководитель компании Венедиктов. Вел переговоры со всеми — с Гусинским, С Кремлем, с Кохом и так далее. И журна­листский коллектив был сохранен. Разруливать ситуацию должен топ-менед­жер — это его работа. И топ-менеджер не может сказать: «Я не буду вступать ни в ка­кие переговоры!» (как это сделал Евгений Киселев). Он должен вступать в перегово­ры, это как раз его работа.

Сегодня корпоративная этика еще не сфор­мирована — ни в сознании владельцев, ни в сознании менеджеров, ни в сознании журна­листов. У нас нет ответов на вопросы: с кем каждый из нас заключает контракт; о чем за­ключает контракт; о чем он должен договариваться с тем, с кем заключает контракт, о чем не должен; перед кем он отвечает за соблюдение этого контракта; за что и в какой мере отвечает; в какой форме отвечает; кто принимает решение о том, что мы делаем и чего мы не делаем как журналисты? Корпоративная этика не работает — ярким примером был конфликт по поводу освеще­ния трагедии «Норд-Оста», после которого состоялся второй разгром НТВ.

В чем состояла проблема? Журналисты свою работу делали абсолютно грамотно. Журналист должен снимать все, что может. А мене­джер обязан принимать решение о том, что ставить в эфир, а что нет. И это должно быть прописано внутри корпорации — кто и на ка­ких основаниях принимает решение.

То, что шло по перегону во время теракта 11 сентября 2001 года, и то, что шло в эфир по CNN, — это две разные картинки. Никто по американскому телевидению не показы­вал людей, берущихся за руки и прыгающих с сотых этажей, действовали внутренние та­бу. Не внешние, не запреты власти, а внут­ренние табу.

Но для того чтобы такие правила были про­писаны внутри каждой конкретной корпо­рации, должны существовать корпоратив­ные правила всего журналистского цеха. Иначе любой менеджер будет сидеть и думать: я сейчас этот сюжет не покажу, а кон­курент покажет, и я проиграю. А бизнес продолжает оставаться бизнесом.

Для этого и должно существовать соглаше­ние сообщества. И оно должно быть подпи­сано всеми ключевыми субъектами — пред­ставителями профессии. Тогда действовал бы некий единый стандарт.

Но такое соглашение не было никем подпи­сано. Когда в результате освещения «Норд­ Оста» возник конфликт власти с НТВ, то вхожим в Кремль представителям корпора­ции стоило огромных трудов отговорить власть от идеи регулировать специальными, весьма жесткими законодательными актами действия журналистов по освещению террористических операций. Власть согласилась на условия, что корпорация сама примет правила, по которым она будет действовать. Индустриальный комитет их утвердит, и они будут обязательны для всех. Где эти пра­вила? Договориться не смогли.

И это означает, что правил до сих пор нет ни у кого: ни у менеджеров, ни у журналис­тов, ни у власти.

Вспомним ситуацию, когда журналист Пар­фенов выпустил в эфир программу «Намед­ни» с сюжетом (интервью с вдовой Яндар­биева), который менеджеры НТВ попроси­ли пока не показывать. Наутро в газете «Коммерсантъ» появился соответствую­щий внутренний документ корпорации НТВ.

Я сейчас не обсуждаю вопрос о том, пра­вильно ли поступил менеджмент НТВ, согласившись не показывать это интервью. Их попросила наша внешняя разведка (СВР): отложить показ сюжета на два выпус­ка, чтобы в данный момент «не дразнить со­бак» — пока два человека находятся под су­дом, пока идет сложный процесс перегово­ров. Предположим, что и ФСБ, и внешняя разведка, и менеджмент поступили абсо­лютно неправильно. Как в этой ситуации должен действовать журналист, работаю­щий по контракту?

У него есть два варианта. Первый: выпус­тить передачу в эфир без этого сюжета и тем самым авторизовать решение, принять за него ответственность. Второй: не выпус­кать передачу в эфир, не авторизовать свой продукт, на что он имеет полное право. В та­ком случае наутро он подает в знак протеста заявление об уходе из корпорации. В случае с «Намедни» все было иначе.

Днем по «Орбите» вышло это интервью с Яндарбиевой, а позже по Москве — не вы­шло. Во второй раз в эфир вышла усечен­ная программа — значит, журналист сам ав­торизовал решение менеджмента.

А наутро внутренний документ — письмен­ное распоряжение о снятии этого сюжета­ журналист передает в другое издание. Это разрыв с корпорацией. И если мы исходим из того, что Парфенов изначально прав, а менеджер — вместе с СВР — не прав, то все же, как журналист, подписавший контракт с корпорацией, действовать так Парфенов не имел права. Либо снимай передачу с эфира, либо выпускай ее в усеченном виде, но внутренние документы оставляй в кор­порации. Кроме случаев, когда они пред­ставляют угрозу национальной безопаснос­ти, а таковой в этих внутренних документах не содержалось.

В итоге менеджмент обязан был уволить Парфенова. Иначе компания стала бы не­ управляемой.

Что мы имеем на выходе? Сужение свободы слова в результате нарушения корпоратив­ной этики. Уволен Парфенов со своей очень жесткой и по-настоящему острой про­граммой. И эта программа вместе с ее ост­ротой уже не возобновится на нашем ТВ.

В сравнении с этим последующие случаи — уже, так сказать, мелочи. На месяц отстраняется от эфира журналист Пивоваров, ко­торый комментирует действия своей корпорации в прямом эфире. С моей точки зрения, он не должен был этого делать, по­тому что он член корпорации. Он может ее покинуть. Но пока он внутри корпорации, он должен соблюдать правила, не критико­вать ее публично.

Однако тут я готов начать противоречить сам себе. Вышеперечисленные ситуации нельзя рассматривать в точном соответст­вии с той логикой рассуждения, которой я следовал. Все было бы именно так, как я рассказывал, если бы не одно очень важное обстоятельство: корпоративные правила должны действовать в прозрачной полити­ческой ситуации. Можно быть последова­тельным тогда, когда идешь прямой доро­гой. Но когда ты ползаешь по горам, двига­ешься по кривой... Не снимая ответственности со всех, и с Парфенова в частности, я должен сказать о том, что их действия про­исходили на фоне искривленного инфор­мационного, политического пространства. Это искривление не оправдывает ничего из того, что мы делаем, но объясняет многое­ больше, чем хотелось бы.

И вот в этих рамках нам предстоит дейст­вовать в ближайшие годы. И в этих рамках обеспечивать ту, я бы сказал, вертикаль личности, которая может быть в извест­ном смысле противопоставлена вертикали власти.

Вито Аккончи. Город из слов. 1999