Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Тема номера

Вызовы и угрозы

Верховенство права

Историческая политика

История учит

Гражданское общество

Россия и Европа

Точка Зрения

СМИ и общество

Концепция

К 85-летию М.К. Мамардашвили

Nota bene

№ 68 (2-3) 2015

Макиавелли и мы*

Андрей Захаров, политолог, редактор журнала «Неприкосновенный запас: дебаты о политике и культуре»

Исследуя природу политической власти, Никколо Макиавелли обратил внимание на особую группу поли­тиков, которым власть достается без усилий просто так, по стечению обстоятельств. Такие люди, лишенные, как правило, выдающихся талантов и ставшие государя­ми исключительно милостью судьбы, находятся на осо­бом положении. «Как бы перелетев весь путь к цели, они сталкиваются с множеством трудностей впослед­ствии, говорит он. В этих случаях государи всеце­ло зависят от воли и фортуны тех, кому обязаны властью, то есть от двух сил крайне непостоянных и неприхотливых; удержаться же у власти они не могут и не умеют. Не умеют, оттого что человеку без особых дарований и доблести, прожившему всю жизнь в скром­ном звании, негде научиться повелевать; не могут, оттого что не имеют союзников и надежной опоры» (Государь, VII)*. Впрочем, среди этих «невесть откуда взявшихся властителей» (формулировка автора) встречаются и исключения: некоторые из них, несмотря на случайный характер своего возвышения, все-таки «умеют не упустить того, что фортуна сама вложила им в руки» и тогда задерживаются у власти на многие годы, а то и на десятилетия.

Возвышение случайных людей стало одним из симпто­мов той эпохи, в которую жил Макиавелли. Подобно нынешним временам, то были годы турбулентности, годы переворотов и сдвигов, ставивших под сомнение традиционные формы легитимности. В работах великого итальянца много говорится о «новых государях» и «новых государствах», поскольку на рубеже ХV и ХVI веков, когда он размышлял, традиционная ткань евро­пейской политики начала медленно расползаться, а кое-где и стремительно рушиться. «Новые государства» это те, которых не было прежде, которые выкраиваются из облом­ков старой политической карты. Вчера они отсутствовали, но сегодня они уже появились, и их властителям приходится объяснять миру, почему и как это про­изошло: иначе говоря, они нуждаются в нетипичной и нетрадиционной легитима­ции. Причем от властителей в новой дис­позиции зависит очень и очень много: ведь на народ надеяться что на песке строить, повторяет Макиавелли старую поговорку (Государь, IX). Итальянцы эпохи Возрождения воспринимали госу­дарство как произведение искусства, где государь должен быть архитектором и каменщиком одновременно. Его госу­дарство не унаследовано правителю нужно воздвигнуть его, а для этого необходима твердая почва под ногами*. Вместе с тем работать в абсолютном оди­ночестве новый правитель не может: так или иначе ему постоянно приходится апеллировать к тем людям, которыми он управляет, к народу.

В итоге в «новых» государствах народ обычно привлекают к принятию решений. Макиавелли, однако, заботит то, что с этим связаны определенные издержки. Скажем, нет никаких оснований думать, будто случайные люди у власти это исключительно те, кто пришел к высоким постам только через злодеяния или мило­сти судьбы*; Макиавелли намекает, что способ всенародного избрания тоже поощряет проходимцев, поскольку для побе­ды в голосовании требуются «не собст­венно доблесть или удача, но скорее удачливая хитрость» (Государь, IX). Демо­кратия потворствует хитрецам, и это прав­да: демократическая практика на протяжении пятисот лет, отделяющих нас от эпохи Макиавелли, многократно доказывала это. В приспособлении к народовластию, по наблюдению Макиавелли, политическим лидерам очень помогают некоторые осо­бые умения, которые в состоянии освоить даже посредственный политик. Главным в этом ряду, как ни банально, оказывается искусство казаться не тем, чем ты явля­ешься на самом деле. «Государю нет необходимости обладать... добродетеля­ми, но есть прямая необходимость выгля­деть обладающим ими. Иначе говоря, надо являться в глазах людей сострада­тельным, верным слову, милостивым, искренним, благочестивым и быть таковым в самом деле, но внутренне надо сохранить готовность проявить и про­тивоположные качества, если это ока­жется необходимо. ...Государь должен бдительно следить за тем, чтобы с языка его не сорвалось слова, не исполненного пяти названных добродетелей. Пусть тем, кто видит его и слышит, он предстает как само милосердие, верность, прямодушие, человечность и благочестие, особенно благочестие. Ибо люди большей частью судят по виду, так как увидеть дано всем, а потрогать руками немно­гим» (Государь, XVIII). Все это было написано в эпоху, когда такой феномен общественной жизни, как СМИ, еще напрочь отсутствовал, но это не помешало итальянскому мыслителю предвидеть колоссальный эффект телевидения, одна из задач которого с приходом массовой политики заключается как раз в том, чтобы изображать отъявленных циников в виде смиренных агнцев. Именно оно пре­доставляет массовому потребителю электорату упомянутую «возмож­ность увидеть», но при этом число тех, кто общается с «демократическим» лидером напрямую, постоянно сокраща­ется.

Это далеко не единственная претензия, предъявляемая Макиавелли демократиче­скому устройству. Главная беда демокра­тии в том, что «народное правление без труда превращается в разнузданность», и по этой причине его необходимо допол­нять элементами, присущими монархиче­скому и аристократическому режимам (Рассуждения, II)*.

 Объясняется это фатальное тяготение народовластия к хаосу некачественной от рождения природой человека: разрабаты­вая политический дизайн «нового» госу­дарства, данный фактор никак нельзя упускать из виду. «Учредителю республи­ки и создателю ее законов необходимо заведомо считать всех людей злыми и предполагать, что они всегда проявят злобность своей души, едва лишь им пред­ставится к тому удобный случай, пишет Макиавелли. Если же чья­ нибудь злобность некоторое время не обнаруживается, то происходит это вследствие каких-то неясных причин, пониманию которых мешает отсут­ствие опыта; однако ее все равно обнаружuт время, называемое отцом всякой истины» (Рассуждения, III). Подобно многим другим мыслителям, жившим после него Монтескье, Руссо, Локку, отцам-основателям США, Макиавелли убежден в том, что социальные коллекти­вы нужно жестко контролировать, ибо человеческий материал ненадежен. Но делать это он рекомендует так, чтобы не страдала свобода. {«Макиавелли повсюду употребляет слово "свобода" как обозна­чающее что-то драгоценное»,  пишет Бертран Рассел*. Подхватывая этот те­зис, Исайя Берлин добавляет: «Единст­венная свобода, которую он признает, это свобода политическая, свобода от про­извольного деспотичного правления, то есть республиканский строй»*. И вот тут Макиавелли открывает для себя основной плюс демократии, компенси­рующий ее многочисленные и бесспор­ные минусы: присущие ей противоречия благотворны, поскольку, имея возмож­ность свободно проявлять свои политиче­ские устремления, противоборствующие общественные силы уравновешивают друг друга, гарантируя тем самым воль­ность граждан. В качестве примера он ссылается на историю Рима, заявляя, что постоянные распри между знатью и плебсом «были главной причиной сохранения в Риме свободы». «Все законы, при­нимавшиеся во имя свободы, порожда­лись разногласиями между народом и грандами», говорит он, подчеркивая созидательную роль противоречия, столк­новения мнений, постоянного наличия оппозиции (Рассуждения, IV). Соответ­ственно, если таких разногласий нет, если они старательно маскируются и вуали­руются, то будет приниматься законода­тельство, не имеющее со свободой ничего общего. Социальный конфликт, согласно этой логике, оказывается нормой, а не аномалией; ничего приятного в нем, разу­меется, нет, но он гарантирует поступа­тельное развитие общества в отличие от парадигмы «народного единства и национального согласия», вдохновляемой, как правило, желанием очередного дикта­тора всеми силами избежать раскола своей паствы и потери власти. Вновь обращаясь к римской истории, Маки­авелли констатирует: «Следует прими­риться с враждой между народом и сена­том, приняв ее как неизбежное неудоб­ство для достижения римского величия» (Рассуждения, VI). Кстати, такой подход очень раздражал современников: по за­мечанию Квентина Скиннера, «идея Макиавелли шла вразрез с традицией рес­публиканской мысли Флоренции, с пред­ставлением о том, что всякое несогласие должно изгоняться из общества как веду­щее к расколу»*. «Хвалить разобщен­ность все равно, что хвалить состояние больного человека»,  возмущался, среди прочих, упоминаемый Скиннером Франческо Гвиччардини.

 У демократии есть еще один плюс: ее главный выгодоприобретатель, а именно народ, никогда не заинтересован в узур­пации власти и ликвидации свободы. «Если мы посмотрим на цели людей бла­городных и людей худородных, то, несо­мненно, обнаружим, что благородные изо всех сил стремятся к господству, а худородные желают лишь не быть пора­бощенными и, следовательно, гораздо больше, чем гранды, любят свободную жизнь, имея меньше надежд, чем они, узурпировать общественную свободу. Поэтому естественно, что когда охрана свободы вверена народу, он печется о ней больше и, не имея возможности сам узур­пировать свободу, не позволяет этого и другим» (Рассуждения, V). Сказанное очень похоже на описание взаимоотноше­ний между властью и гражданским обще­ством в нынешнем мире: власть по самой своей природе стремится к экспансии и завоеванию все большего политического пространства, в то время как гражданские организации, отнюдь не желая превратить себя в структуры власти и не интересуясь ее завоеванием, сдерживают и ограничи­вают притязания государства.

 Уже в тех фрагментах, которые я упомя­нул, Макиавелли выглядит очень совре­менным мыслителем. Это не удивитель­но, потому что в сфере политической философии именно с него начинается так называемое Новое время, отсчет которого принято вести с XVI столетия. Строго говоря, с приходом этой эпохи происхо­дит мало такого, что можно было бы назвать совсем уж качественно новым: в основном это тенденции, оформившиеся уже в позднем Средневековье, которое незаслуженно именуют веками мрака и тьмы. В ряду этих переходных тенден­ций, многократно отмечавшихся в лите­ратуре, я бы выделил две*.

 Во-первых, наблюдается дальнейшее воз­вышение земной власти и ее централиза­ция. Ее основой стало учение «ангельско­го доктора» теолога Фомы Аквинско­го, жившего в XIII веке, о том, что человек в своей жизни реализует множе­ство целей одновременно: стремление к Богу лишь одна из таких целей. Бренные чаяния, с которыми надо мириться, про­истекают из самой человеческой приро­ды, ее надо принимать и уважать госу­дарство, в рамках которого такие задачи реализуются. Макиавелли, который был образованным человеком, безусловно, знал о новейших тенденциях в католиче­ской мысли. Подхватив тезис об автоно­мии государства и самостоятельности политики, он развил его светским обра­зом, безмерно возвысив политическую власть и обосновав ее обособление от прочих сфер социальной жизни, прежде всего от религии. Этот уход политики от религии, начатый фактически еще сред­невековыми мыслителями и поддержи­ваемый деятелями Возрождения, имел для европейской культуры фундаменталь­ное значение*. Предоставив «сад небес­ный» самому себе, европейское общество смогло сосредоточиться на культивирова­нии «сада земного». Это оказало самое позитивное воздействие на среду европейской политики главными политиче­скими акторами здесь становятся не лич­ности, а институты. Кстати, так было не везде: в России, например, персонифика­ция власти была и остается традицией, не изжитой до наших дней. Макиавелли, при всем его уважении к той роли, которую в политике играет личность, протестует против ее избыточного превознесения: скажем, считая императорскую власть важнейшим системообразующим инсти­тутом римской истории, он утверждает, что она пришла в упадок, как только стала наследственной, то есть когда пер­вейшее место в ней заняли личности, а не принципы (Рассуждения, X). В нижесле­дующем рассуждении он не оставляет сомнений в том, что выдающийся лидер по-настоящему дееспособен только тогда, когда опирается на прочную институцио­нальную почву: «Благо республики или царства состоит вовсе не в том, чтобы обладать государем, который мудро пра­ вил бы ими в течение всей жизни, а в том, чтобы иметь такого государя, который установил бы в них такие порядки, чтобы названное благо не исчез­ло с его смертью» (Рассуждения, XI). Во-вторых, еще одним средневековым наследством, также преумноженным Макиавелли, стало политическое оформление «народа» как воплощения боже­ственной власти. Именно в конце Сре­дних веков, а не позже, появляются пер­вые варианты теории общественного договора. Заново открытое Фомой Аквинским естественное право становится одним из критериев ограничения госу­дарственной власти: есть естественные нормы справедливости, которые не может попирать ни один государь, несмотря на божественную легитимацию монархиче­ского правления. Из такой логики рожда­ется субъект как политическая единица и начинает оформляться идея равенства индивидов перед законом. Сочинения Макиавелли в этом смысле выступили своеобразным мостиком между поздними схоластами и Локком, Спинозой, фран­цузскими просветителями. Он неодно­кратно воздает народу должное о том, что народ менее склонен узурпировать свободу, нежели богачи, уже говорилось выше. Но народ, как коллективное тело, к тому же мудрее и рассудительнее госуда­рей, а также отличается большим посто­янством. Макиавелли пишет: «Не без при­чин голос народа сравнивается с гласом Божьим: в своих предсказаниях обще­ственное мнение достигает таких пора­зительных результатов, что кажется, будто благодаря какой-то тайной способности народ ясно предвидит, что окажется для него добром, а что злом. Лишь в самых редких случаях, выслушав речи двух ораторов, равно убедительные, но тянущие в разные стороны, народ не выносит наилучшего суждения и не спо­собен понять того, о чем ему говорят» (Рассуждения, LVIII). Соответственно, коллективная воля менее подвержена промахам и просчетам, чем единоличное правление. Макиавелли продолжает свою мысль: «А если он, как отмечалось, допускает ошибки, принимая решения излишне смелые, хотя и кажущиеся ему самому полезными, то ведь еще большие ошибки допускает государь, движимый своими страстями, каковые по силе много превосходят страсти народа. При избрании магистратов, например, народ делает несравнимо лучший выбор, неже­ли государь; народ ни за что не уговоришь, что было бы хорошо удостоить общественным почетом человека недо­стоиного поведения, а государя уговорить в том можно без всякого труда» (там же). Более того, народное волеизъяв­ление выступает более эффективным инструментом исправления ошибок, не­жели воля диктатора или тирана: «Если же мы сопоставим необузданного госу­даря с необузданным народом, то увидим, что и в этом случае народ допускает менее серьезные ошибки, для исправления которых необходимы более легкие сред­ства. Ведь достаточно доброму человеку поговорить с разнузданным и мятежным народом, и тот тут же опять встанет на правый путь. А с дурным государем поговорить некому для избавления от него потребно железо» (там же).

В творчестве Макиавелли есть еще один аспект, который делает его удивительно актуальным. Это отношение к политиче­ским переменам. Иммануил Валлерстайн сказал как-то, что впервые вопрос о законности, легитимности, нормальности политических перемен в европейской истории был поставлен Великой фран­цузской революцией до этого переме­ны считались бедствием и аномалией*. Справедливости ради стоит отметить, что Макиавелли сделал то же самое на три столетия раньше французских револю­ционеров. «Новые» государства, о кото­рых он рассуждает, находятся в постоянном движении: их владыки обязаны соответствовать этой турбулентности, а создание новой государственной формы и попечение над нею обязывает их к неустанному ее обновлению и реформи­рованию*. В свое время русский историк Николай Карамзин говорил: «Всякая новость в государственном порядке есть зло, к которому надо прибегать только в необходимости»*. С  этим девизом русского консерватизма Макиавелли не согласился бы никогда, ибо, по его убеждению, государство это не застывшая форма, оно переживает бесконечные метаморфозы и трансформации. Да, нова­ции нужно проводить деликатно, чтобы по возможности избегать шоков: «Надлежит стараться, чтобы в своих измене­ниях порядки сохраняли как можно боль­ше от старого» (Рассуждения, XXVI). Но ключевое слово здесь не «старое» таковым является слово «изменение». Человек, несмотря на все его недостатки, для Макиавелли есть существо, посто­янно выходящее за собственные границы и рамки, он по природе своей склонен к преодолению себя, как пространственно­му, заставляющему его осваивать все новые рубежи, так и временному, делающему его неусидчивым в настоящем и устремляющему его в будущее*. Власть, которая считает, что она пришла навечно, а установ­ленные ею порядки незыблемы, глубоко заблуждается, и обязательно будет по­срамлена. Заботы о вечном это удел религии, а политические формы обязаны меняться. Да, всякая перестройка есть дело сложное и рискованное, но таково требование жизни. Вот что Макиавелли пишет о рисках, подстерегающих рефор­матора: «Нет дела, коего устройство было бы труднее, ведение опаснее, а успех сомнительнее, нежели замена ста­рых порядков новыми. Кто бы ни выступал с подобным начинанием, его ожида­ет враждебность тех, кому выгодны старые порядки, и холодность тех, кому выгодны новые. Холодность же эта объ­ясняется отчасти страхом перед про­тивником, на чьей стороне законы; отчасти недоверчивостью людей, которые на самом деле не верят в новое, пока оно не закреплено продолжительным опытом».

Соответственно, у реформатора, доби­вающегося нового порядка, два пути: он может либо упрашивать, либо обратиться к силе. Оценивая эту альтернативу, Ма­киавелли говорит: «В первом случае они обречены, во втором, то есть если они могут применить силу, им редко грозит неудача» (Государь, VI).

Разумеется, применение силы в делах обновления общества влечет за собой опасности иного рода в реформатор­ском рвении порой трудно остановить­ся, и государю, нарушившему усто­явшийся закон один раз, хочется делать это снова и снова. Макиавелли пред­остерегает лидеров, стремящихся к ра­дикальному и быстрому переустройству своих государств: «Едва лишь устанавливается обыкновение ломать установ­ленные порядки во имя блага, как тут же, прикрываясь благими намерениями, их начинают ломать во имя зла» (Рассуждения, XXXIV). Тем не менее, застой, то промежуточное состояние, когда о реформах много говорят, но ничего для них не делают, еще хуже: «средние пути» и правители, которые «не умеют быть ни совсем дурными, ни совсем хорошими», по мнению Маки­авелли, являются самыми губительными (Рассуждения, XXVI).

О Макиавелли весьма часто говорят, что он был выражаясь мягко несколько мрачноват. Оценивая работу великого гражданина Флоренции, английский мыс­литель и знаменитый либерал Исайя Берлин писал: «Сочинения Макиавелли, а особенно "Государь", возмущали и возму­щают человечество глубже и продолжи­тельнее, чем какой-либо другой полити­ческий трактат»*. Но парадокс заключа­ется в том, что Макиавелли вовсе не счи­тал себя философом и ни на что особенно не претендовал: будучи прирожденным чиновником и администратором, он про­сто очень интересовался историей и ее политическими уроками. «Не умея рас­суждать ни о шелкоткацком ремесле, ни о шелкопрядильном ремесле, ни о прибы­лях, ни об убытках... я решил рассуждать о государстве», писал Макиавелли в одном из своих писем 1513 года*. Вот, кстати, краткая биографическая справка. Наш герой жил с 1469 по 1527 год. Флоренция, его родной город, была ари­стократической республикой, где полити­ческие права имели не более пяти тысяч человек. С середины 1430-x годов горо­дом стало управлять семейство Медичи, а республиканские институты постепенно чахли. В 1494 году, однако, очередного Медичи отстранили от власти и в городе появилась республика. Ключевой фигу­рой в ней стал предшественник деятелей Реформации, монах Джироламо Савона­рола, сжигавший картины Боттичелли. Его тяга к крайностям, однако, привела к тому, что в 1498 году его самого сожгли на костре. После падения Савонаролы главой республики становится друг Макиавелли Пьетро Содерини, а сам он в 29 лет получает пост секретаря Совета десяти, ведающего военными и иностран­ными делами. Это звездная эпоха мыс­лителя. В 1512 году республика рушится, возвращаются Медичи, а Макиавелли отправляют в ссылку. Именно там в 1512 1513годах он пишет «Государя», стре­мясь доказать новым правителям, что он может быть полезен не только республи­ке, но и возродившейся монархии. Но власть не реагирует на рукопись. И тогда появляется трактат «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия» уже с инструкциями не монархам, а республи­канцам*. Впрочем, конфликт между двумя произведениями надуман: Макиа­велли вовсе не пытался разработать какой-то идеал, универсальный рецепт властвования, но был заинтересован в поиске наиболее подходящих форм прав­ления для конкретных ситуаций в одном случае хорошо одно, а в ином слу­чае другое*. В 1526 году, в разгар меж­дународного кризиса, вызванного сопер­ничеством Франции и Испании за доми­нирование над Италией, Макиавелли вновь призывают на службу: ему пред­стоит мобилизовать итальянские госу­дарства на отпор испанцам, побеждаю­щим французов. Он терпит неудачу, испанцы берут верх, Медичи вновь по­вержены, во Флоренции опять республи­ка, но Макиавелли больше не берут в правительство. Он умирает год спустя, в 1527-м, как принято считать, во многом от огорчения. Через пять лет «Государь» выходит в печатном виде, а еще через двадцать лет книга попадает в папский индекс запрещенных книг, что гаранти­рует ей невероятный успех.

Непосредственное участие в практиче­ской политике было первым фактором, из которого проистекал пресловутый праг­матизм Макиавелли. А вторым источни­ком этого прагматизма стала его крайне пессимистическая оценка человеческой природы. Люди, полагает мыслитель, все­гда злы, если только необходимость не вынуждает их быть добрыми. Поэтому сильная власть нужна еще и для того, чтобы держать в узде людские страсти. Хотя комментаторы много говорили о том, что творчество Макиавелли стало разрывом с классической традицией, фло­рентийский новатор поменял далеко не все. Подобно Платону, Аристотелю, Августину, Фоме, он тоже убежден, что общее благо выше и ценнее блага ча­сти*. Но при этом его интересуют не полис и не царство Божие, а государство. Выигрывает ли от этого отдельная лич­ность? Как ни странно, да ниже мы в этом убедимся. Макиавелли принято упрекать в том, что, по его мнению, цель в политике оправдывает средства. Однако не стоит забывать, что он творил в опре­деленном контексте, и этот контекст был отнюдь не симпатичным: «добродетели», в христианском ли или в секулярном значении этого слова, в нем было мало. Именно это, вероятно, заставило его в одном из писем сделать следующее при­знание: « С некоторых пор я никогда не говорю о том, во что верю, и не верю в то, о чем говорю»*. Причем это касается не только интриг, в которых погрязла Флоренция, платившая Макиавелли жа­лованье; вся Италия эпохи Возрождения была такой, а само время раскрепощения человеческого духа и торжества гуманиз­ма было порой настолько невеселым, что жить в нем многим из нас едва ли захоте­лось бы.

Алексей Лосев, уделявший большое вни­мание так называемой обратной стороне титанизма, изображает возрожденческую Италию местом, где процветали коварст­во, насилие, человекоубийство, самые причудливые страсти. Вот пространная цитата из его работы «Эстетика Возрождения»: «Священнослужители содержат мясные лавки, кабаки, игорные и публичные дома, так что приходится неоднократно издавать декреты, запре­щающие священникам "ради денег делаться сводниками проституток", но все напрасно. Монахини читают "Декамерон" и предаются оргиям, а в грязных стоках находят детские скелеты как последствия этих оргий... В церквах пьянствуют и пируют... Папа Александр VI и его сын Цезарь Борджиа собирают на свои ночные оргии до 50 куртизанок. В Ферраре герцог Альфонс среди бела дня голым прогуливается по улицам. В Милане герцог Галеац­цо Сфорца услаждает себя за столом сце­нами содомии ...Неаполитанскиq король Ферранте, неутомимый работник, умный и умелый политик, внушал ужас всем своим современникам. Он сажал своих врагов в клетки, откармливал их, а затем отрубал им головы и приказывал засали­вать их тела. Он одевал мумии в самые дорогие наряды, рассаживал их вдоль стен погреба, устраивая у себя во дворце целую галерею, которую и посещал в доб­рые минуты»*.

Ввиду хаотичности современной ему Италии, усугублявшей все эти ужасы, Макиавелли требовал установления же­сткой государственной власти. В период работы над «Государем» его идеалом вы­ступал Цезарь Борджиа, прославившийся своим высоким аморализмом. По мнению Лосева, «Макиавелли был "революционе­ром", но это была "революция" против возрожденческих религиозно-моралисти­ческих и эстетических ценностей*.

Флорентийского мыслителя угнетает итальянская раздробленность, родина с большой буквы предстает перед ним конечным критерием общественной и индивидуальной морали, а ее именем доз­воляется вершить всевозможные безобра­зия. Из-за этого, по мнению Лосева, в лице Макиавелли гуманизм переходит в свою противоположность: этот человек якобы демонстрировал полную бесприн­ципность, озлобленность, не просто эгоизм, но абсолютизацию своего Я, кото­рая отталкивала от него всех, кто с ним жил и работал.

Справедливо ли сказанное? По-видимо­му, лишь отчасти. Да, писания Макиа­велли шокируют тем, что в его трактовке христианские добродетели абсолютно не вписывались в мир политики. Но можно ли в свете всех обстоятельств тогдашней итальянской жизни осуждать его за это? Тем более, что он не отбрасывал христи­анские ценности полностью: он просто выводил их за рамки политического и логически мотивировал это. Дело в том, объяснял Макиавелли, что всякое государство принципиально разделено: в нем изначально есть богатые и бедные, при­чем ни одна из этих сторон не стремится к общему благу, которое должно лежать в основе любой нравственности. Богачи желают угнетать простолюдинов, а про­столюдины сопротивляются угнетению. В итоге тот, кто правит, имеет все осно­вания применять любые средства для поддержания единства социума, которое и есть безусловное благо. Иными слова­ми, порой добро в государстве приходит­ся поддерживать злыми средствами. Это не хорошо и не плохо, это просто есте­ственно. Поэтому государство невоз­можно подчинить высшему и универ­сальному добру в религиозном смысле слова: «политический порядок это замкнутый, самодостаточный круг»*. Разумеется, все это обставлено много­численными ограничениями, о которых упоминалось выше.

Макиавелли, таким образом, был полити­ческим реалистом; он рассматривал поли­тику не так, как это делали в древности, считая ее благородным искусством дости­жения наивысших идеалов правды, добра, красоты. Он пишет: «Расстояние между тем, как люди живут и как долж­ны бы жить, столь велико, что тот, кто отвергает действительное ради должно­го, действует скорее во вред себе, нежели на благо, так как, желая исповедовать добро во всех случаях жизни, он неминуе­мо погибнет, сталкиваясь с множеством людей, чуждых добру. Из чего следует, что государь, если он хочет сохранить власть, должен приобрести умение отступать от добра и пользоваться этим умением смотря по надобности» (Государь, ХV). В этом, разумеется, есть свои сильные и слабые стороны. С одной стороны, политика становится искусством возможного: именно отсюда берет начало знаменитый афоризм, позволяющий поли­тическому деятелю практически все. Но с другой стороны, государство не донимает граждан своей добродетелью, черпаемой извне, с небес, и потому являющейся дог­матичной и репрессивной: «Человек может чувствовать себя свободным только тогда, когда государство само свободно от внутренних зависимостей. Поэтому для Макиавелли нет свободы индивида без свободы сообщества, в котором он живет»*. По этой причине христиан­ские политические добродетели кажутся ему железобетонными, непластичными и не способствующими решению конкрет­ных проблем примирения разных обще­ственных групп. Гораздо более востребо­вана парадигма греков, которые рассмат­ривали политику как борьбу, своего рода ремесло, правила которого мотивированы земными, а не небесными причинами. Для Макиавелли политическая реальность первична, а для христианства вторична. Именно поэтому он поддержал эмансипа­цию политического, предполагающую поиск его законов в нем самом. Политика в интерпретации Макиавелли перестает быть нормативной, а тип режима больше не имеет значения. По замечанию Леони­да Баткина, он «исходит из того, что ника­кой способ действий не мудр и не плох сам по себе, безотносительно к конкрет­ной исторической ситуации. Средство, ко­торое вчера (или в другом месте) служило залогом победы, нынче и здесь может ока­заться безнадежным»*. По-настоящему важно лишь то, чтобы государство было новым и способным к обновлению. Новое государство это то, которое умеет отве­чать на непредсказуемость жизни.

Макиавелли, как справедливо отмечает Артемий Магун, отказывается от хри­стианского представления о добродете­ли как смирении, предпочитая ему рим­ское понимание добродетели как муже­ства. Стремление к высшему благу сохранению государственной целостно­сти выводит добродетель за рамки публичного одобрения, в котором она просто не нуждается. Фома Аквинский, преодолев дуализм двух градов Авгу­стина, рисовал земной мир как вполне устроенный и упорядоченный. Макиавелли не согласен с этой моделью: в ми­ре бушуют страсти, и государство долж­но ограничивать их его главным вра­гом являются не другие государства, а внутренний хаос. На протяжении после­ дующих столетий эта идея будет повто­рена многократно*.

Благодаря запрету со стороны папской цензуры трактат «Государь» стал бест­селлером, который читали и переиздава­ли. Фактически, его автор первым воз­гласил, что гуманизм несет не гармонию и всестороннюю самореализацию чело­веческого духа, а, скорее, распад и хаос. Сам Макиавелли принимал это откры­тие стоически, предпочитая запутан­ность и сложность реальной жизни отвлеченным идеалам и схемам: неза­долго до кончины он рассказывал друзь­ям о сне, в котором он, поставленный перед выбором между Раем и Адом, выбирает Ад, поскольку там можно бу­дет вести умные разговоры с Платоном, Плутархом, Тацитом и другими язычни­ками в отличие от Рая, где ярких лич­ностей гораздо меньше*.

Кстати, громадный вклад в дело, начатое Макиавелли, чуть позже внесет затеянная Мартином Лютером Реформация. Что же касается упреков, и по сей день адресуе­мых Макиавелли людьми, которые, как правило, его не читали, то на них можно ответить фразой из письма мыслителя одному из своих друзей: «Я верю, что самый верный способ попасть в Рай это научиться не превращать жизнь в Ад»*. И в этом смысле Бертран Рас­сел, который как-то назвал трактат «Го­сударь» «пособием для гангстеров», без­условно, погорячился.

Джордж Рики. Два вверх, один вниз. 1966Пабло Пикассо. Бокал.1909Сиебе Хансма. Инсталляция Р1979.80.16. 1980