Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Тема номера

Вызовы и угрозы

Верховенство права

Историческая политика

История учит

Гражданское общество

Россия и Европа

Точка Зрения

СМИ и общество

Концепция

К 85-летию М.К. Мамардашвили

Nota bene

№ 68 (2-3) 2015

Россия и Европа после «конца истории»

Андрей Колесников, руководитель программы «Российская внутренняя политика и политические институты» Московского Центра Карнеги, колумнист газеты «Ведомости» и интернет-издания Газета.Rи

Чувство общности. Исторически после Второй мировой войны у СССР был шанс присоединиться к европейским ценностям. На это очень надеялся прези­дент США Франклин Рузвельт. Но его романтические иллюзии были разруше­ны в 1946 году. 9 февраля 1946-ro Сталин выступил в Большом театре на предвыборном собрании избирате­лей Сталинского избирательного округа города Москвы и высмеял тех на Западе, кто сомневался в устойчивости советского строя. Эта речь, как утверждает Джон Гэддис, биограф Джорджа Кеннана, спровоцировала его, тогда советника американского посольства в Мо­скве, на «длинную телеграмму», отправленную в Государственный департамент США 22 февраля 1946-го: «Советское давление на свободные институты западно­го мира можно сдержать лишь с помощью искусного и бдительного противодействия в различных географиче­ских и политических точках, постоянно меняющихся в зависимости от сдвигов и перемен в советской полити­ке, но его нельзя устранить с помощью заклинаний и разговоров. Русские ожидают бесконечного поединка... ». 5 марта 1946 года Уинстон Черчилль произнес в Фултоне речь: «Я вам назвал две главные опасности, угрожающие каждому дому и каждой семье, война и тирания».

Потом был построен новый мировой порядок, началась эпоха холодной войны. Вступила в действие доктрина сдерживания. По другую сторону железного занавеса твердили о «мирном сосуществовании двух систем» и т.д. Потом была перестройка, спровоцировавшая кон­цепцию «конца истории» и торжества идеи либерализма. А время спустя постперестроечный мировой порядок сгорел, как автомобильная шина на киевском Майдане, и тема нового мирового порядка снова вернулась во всем своем конфронтационном великолепии.

«Распространение вширь слабости». На мирной кон­ференции в Париже в 1946 году представитель советской делегации завел разговор с Чипом Боленом, будущим послом США в СССР, недоумевая, отчего это госсекретарь Джеймс Бирнс второй день под­ряд рассуждает о принципах, в то время как американцы считаются хоро­шими торговцами: «Надо прекратить разговор о принципах, перейти к делу и начать торговаться». Русские не понимали ценностного подхода к миро­вым проблемам, хотя, казалось бы, к этому обязывал марксизм-ленинизм. Это был своего рода подход Вестфальского мира XVII века свод правил, позволяющий остановить кровопролитие и удержать баланс сил и интере­сов, а не моральный императив, способный объединить нации. (На это обращает внимание Генри Киссинджер в своей последней книге «Мировой порядок».)

Миропорядок, сложившийся в послевоенное время, был отмечен тем, что победила сталинская практическая концепция раздела сфер влияния и логика создания буферных государств-сателлитов, а не американская кон­цепция продвижения ценностей и принципов (которая нередко приводила к ввязыванию США в ненужные войны, о чем предупреждал американский публицист и политический мыслитель Уолтер Липпманн). Джордж Кеннан в одном из документов с сожалением признавал, что раздел Германии, при­верженцем которого он был с 1945 года как способа восстановления балан­са власти в Европе силами самих европейцев, на деле означал отъем этой самой власти у жителей континента и перераспределение ее между США и СССР.

Столкнулись две мировоззренческие системы, два взгляда на «правиль­ный» миропорядок. Внешняя политика Советского Союза была, в сущно­сти, единственной причиной учреждения НАТО (а последней каплей коммунистический переворот в Чехословакии в 1948 году), и возвращение, как выразились в статье в «Таймс» (4.09.2015) Обама и Кэмерон, к идеям «отцов-основателей» альянса, спровоцировано именно пришествием ста­рого мирового беспорядка.

Встреча двух систем произошла в 1948-v во время блокады Берлина. Затем в 1950 году началась война в Корее. Киссинджер в своей книге «Дипломатия» (1997) писал, что в 1952 году, еще до окончания войны в Корее, Сталин, озабоченный тем, что СССР не потянет гонку вооружений, предлагал разбить Европу на две сферы влияния. А посередине находилась бы объединенная, вооруженная, нейтральная Германия. Это предложение «охотно было бы принято демократиями четырьмя годами ранее». Теперь было поздно.

Строительство Сталиным «пояса безопасности» в Восточной Европе Киссинджер назвал «распространением вширь своей слабости». Именно в этой логике строится политика современной России, и здесь же зарыты корни украинского кризиса, во многом спровоцированного попытками «финляндизации» Украины со стороны российского политического руко­водства.

Миф суверенитета. Философия Победы в Великой Отечественной войне, на которой спекулируют сегодня государственные идеологи, могла бы вос­соединять Россию с Европой, но, как и в конце 1940-x, наоборот, искусственно отделяет ее от западного мира. Европа вышла из войны с вымучен­ной идеей цивилизационного объединения, Советский Союз с полити­кой изоляции и баланса сил.

Из чрезмерного акцента на священном значении границ и суверенитета вырос железный занавес. На том же абсолютизации суверенитета, на который, кстати, никто не покушается, строится современная идеология. Правда, при этом социологические исследования показывают, что российский человек склонен идентифицировать себя в большей степени с мест­ностью, где он живет, нежели со страной. Спекуляции на суверенитете верный признак изоляционизма. В конце Второй мировой войны один из будущих архитекторов единой Европы Жан Монне считал, что главной послевоенной опасностью для континента стало бы «восстановление Европы, состоящей из суверенных государств, подверженных соблазнам протекционизма». Это не означало, что Монне настаивал на отмене сувере­нитетов. Это означало, что фетишизация суверенитетов имела бы для Европы, ее экономики, политики, для переосмысливаемых европейских ценностей серьезные негативные последствия, сопровождаемые невозмож­ностью избавиться от наследия экономического, политического, психо­логического мировой войны.

«Если страны Европы займут позицию изоляции и конфронтации, писал Жан Монне, снова станет необходимым создание армий. По условиям мира одним странам это будет разрешено, другим запрещено. У нас уже есть опыт 1919года, и мы знаем, к чему это ведет. Будут заключаться внутриевропейские союзы и нам известно, чего они стоят. Социальные реформы будут остановлены или замедлены военными расхо­дами. Европа снова начнет жить в состоянии страха». (Заметим попутно, что русский философ Лев Шестов (1866 1938) еще в работе 1920-x годов Potestas clavium (Власть ключей) обращал внимание на то, что если бы народы европейского континента не дали вовлечь себя в Первую мировую войну, за эти потерянные годы «вся Европа обратилась бы в рай».)

Характерен в этом смысле диалог о патриотизме и суверенитете эмигранта Йозефа и его приятеля, старого коммуниста Н., в романе чешского писате­ля Милана Кундеры «Неведение» (книга издана в 2000 году, действие же происходит в первые годы после «бархатной революции» (1989), когда стало возможным возвращение в Чехословакию изгнанников).

«Национальная независимость давно стала иллюзией, сказал Н.

Но если страна не суверенна и не стремится ею стать, готов ли будет кто-нибудь умереть за нее?

Я не хочу, чтобы мои дети готовы были умереть... Умереть за свою родину, такого больше не существует. Быть может, для тебя, в годы твоей эмиграции, время остановилось. Но они уже не думают, как ты».

Об этом же феномене в книге «Изобретение мира», изданной Школой, писал Майкл Ховард, когда отмечал «общее для западных урбанизирован­ных обществ нежелание нести тяжелые потери» и называл эту эпоху «постгероической». Но трудно увлечь этой идеей мир, где героизируется смерть за Пророка, а безвестная гибель на полях Донбасса сравнивается с героизмом солдат в Великую Отечественную войну.

Тем не менее, эти две тенденции модернизаторская, космополитиче­ская, цивилизаторская, и варварская, архаичная, фундаменталистская, существуют и будут существовать параллельно, и не всегда мирно. Но если «конец истории» может существовать без тех, кто всякий раз вре­завшись в небоскреб в Нью-Йорке, расстреляв карикатуристов в Париже или вторгнувшись на территорию Украины, его отменяют, то «новая архаика» уже не может существовать вне соприкосновения с цивилиза­цией. Она негативна по природе своей отталкивается от цивилизации, высмеивает и ненавидит ее, нападает на нее.

Механика архаизации это реакции, отчасти «за­щитные», на новые трен­ды в глобальном мире. Иногда дальнейшая модернизация или, если угодно, постпостмодернизация это вызов тому косному, что всегда присутствует и в современ­ных обществах.

Спор славян между собою. Акцент на самоценность суверенитета и лег­кость «справедливой» войны вполне очевидно ведет в России к архаизации государственной политики и массового сознания. И возрождать дух Просвещения приходится на столь печальном фоне и в таком дискомфорт­ном контексте.

Для сегодняшней России дискуссия о европейских ценностях вернулась в идейном смысле в лучшем случае в состояние XIX века эпохи споров западников и славянофилов, в худшем в те времена, когда «латинянам» идеологически, практически, религиозно, даже с точки зрения языка про­тивостояли русские цари и русская церковь.

В «Очерке развития русской философии» (1922) русский философ Густав Шпет (1879 1937) писал: «В хвастливом наименовании себя Третьим Римом она (Россия. Авт.) подчеркивала свое безотчество, но не созна­вала его. Она стала христианскою, но без античной традиции и без исторического культуропреемства. ...Безопасность государства требовала закрытия всех путей. Спешно сооружались шлагбаумы, и к охранению дорог была призвана вновь вера. Мерещился в одеянии еллинской мудро­сти бес».

В том или ином виде иногда сильно осовремененном описанная Шпетом ситуация возвращалась на протяжении всей истории России. В не­котором смысле культура противоречила сближению с цивилизацией (в широком понимании термина, а не хантингтоновском значении слова). Хотя опять же в контексте обсуждаемых нами сюжетов, как никто не покушается на суверенитет России, так никто и не оспаривает важности культурного своеобразия любой страны: делать это просто нелепо. Как заметил однажды Милан Кундера, сочинивший свои последние произведе­ния по-французски: «Если бы Европа представляла собой единую нацию, я не уверен, что история ее романа могла бы быть такой жизнеспособной, такой насыщенной и такой разнообразной на протяжении четырех веков ... История романа на своем пути пробуждала ото сна одну за другой различ­ные части Европы, подтверждая их уникальность и одновременно интегрируя их в единое европейское сознание».

Социологи Левада-Центра отмечают, что «сумма негативных чувств среди населения России к США и Европейскому союзу достигла максимального значения за все годы замеров... Половина россиян считают, что в настоя­щее время отношения с европейским партнером напряженные».

Ухудшение отношения ко всему европейскому часть общего контрмодер­низационного тренда в государственной политике и общественном созна­нии. Поскольку модернизация в России всегда считалась (и была таковой по факту) европеизацией, соответственно, контрреформаторский тренд неизбежно оказывался антиевропейским. Откат иногда ускоряли политиче­ские события. Как Екатерину II, переписывавшуюся с европейскими про­светителями, испугал пугачевский бунт и французская революция, так и президента России заставили окончательно развернуть политику в сторону изоляционизма протестное движение 2011 2012 годов и украинский Майдан.

Заколдованный мир. В своей недавней книге «Мировой порядок» (2014) Генри Киссинджер отмечает: «Любая система мирового порядка, чтобы быть устойчивой, должна быть воспринята как справедливая не только лидерами, но и гражданами».

У многих сообществ наций, объединенных культурой и религией, своя кон­цепция мирового или регионального порядка, но цивилизационно мировой порядок один (если не придерживаться, повторюсь, трактовки понятия «цивилизация» в смысле Сэмюэля Хантингтона). Американский социолог Джек Голдстоун, пытаясь разобраться в причинах исторического возвыше­ния Запада, и в частности прогресса в области науки, употребляет термин «космополитическая цивилизация» по отношению к арабскому миру IX ­XV веков и говорит о том, что «корни современной науки были, в сущно­сти, глобальными, а не европейскими».

Корни цивилизации глобальны. Представления о добре и зле, универ­сальные этические нормы, потребительские привычки, принципы справед­ливого государственного устройства и эффективного управления экономи­кой приблизительно одинаковы, что стало основанием для Фрэнсиса Фукуямы провозгласить «конец истории». В конце концов, между 1970 и 2010 годом, по данным Фукуямы, число демократий во всем мире увеличи­лось с 35 до почти 120, что составляет 60 процентов от общего количества стран. (Правда, часть этих стран принадлежит к категории «нелиберальных демократий» и к режимам, сущность которых описывается термином «электоральный авторитаризм».)

Конечно же, есть и обратная реакция на «конец истории»: деглобализа­ция, регионализация, национализм, протекционизм, религиозный фундаментализм. Французский философ Цветан Тодоров в книге «Дух Просвещения»* писал, что «Просвещение создает расколдованный мир». В сегодняшнем мире многие лидеры пытаются обратно «заколдовать» этот мир в стилистике, свойственной скорее монархиям, предшествовавшим эпохе Просвещения, нежели современным государствам. Назовем этот тренд «сакрализацией несвободы». Фундаментализм и нетерпи­мость это то, что сближает столь вроде бы не похожих друг на друга крайне правых в Европе и исламских радикалов. Ультраконсервативная идеология объединяет адептов нынешнего политического режима в России и тех же «лепенистов» во Франции.

Сопротивление материала. Сегодняшняя ситуация осложняется тем, что Европа сама, по сути, находится в кризисе: проблемы иммиграции, радикального ислама и осложнившихся отношений с Россией испыты­вают на прочность жизнеспособность традиционных демократических западных ценностей. Главное противоречие Европы, вызванное общеми­ровым старением населения, связано с выбытием трудоспособных воз­растных когорт, в результате чего европейский рынок требует все больше­го числа мигрантов, и экспансией других культур, которые не близки местному населению. Популярность крайне правых партий и евроскепти­цизм, антииммигрантские настроения, а кое-где, например, во Франции, даже антисемитизм реакция на эти угрозы, на неопределенность будущего, на растущее социальное неравенство, на конфликты по линиям раз­дела Север-Юг и Запад-Восток. Как писала Ханна Арендт в эссе о Карле Ясперсе, «солидарность человечества вполне способна обернуться невы­носимым бременем, и не удивительно, что обычная реакция на нее это не энтузиазм или стремление к возрождению гуманизма, а политическая апатия, изоляционистский национализм или отчаянный бунт против любой власти».

Да, современная Европа это уже не мир Жана Монне и Робера Шумана, даже не тот мир, который возник после крушения Берлинской стены, но его идеалы те же самые. Чему доказательство, например, солидарная реак­ция Европы на трагедию с еженедельником Charlie Hebdo. Или контрмар­ши сторонников космополитических ценностей в ответ на демонстрации движений против иммигрантов в Германии. Собственно, западные фундаментальные ценности и остаются надежной страховочной сеткой от фундаментализма любого сорта. В той же Франции, раздираемой множеством противоречий, к триаде «свобода, равенство, братство» добавился третий элемент секуляризм, столь важный в условиях наступления религиозно­го фундаментализма. На смену противостоянию фашизма, марксизма и либерализма приходит противостояние цивилизации и варварства.

Европу и Запад в целом ждут очень непростые времена и испытания. И в этом контексте тем более важно было бы втянуть в магнитное поле запад­ных ценностей гражданское общество России и российское государство.

Свобода это цивилизация. Что можно было бы предложить с точки зрения обновления европейского духа, с позиций «послевоенного» (после войны на Украине) устройства мира? Наша задача привести в действие не столько мощь государств и официальных структур, сколько «мягкую силу» гражданских движений и просто людей Европы, включая россиян, обеспокоенных атмосферой недоверия и языком вражды. Да, с сегодняш­ней Россией трудно, однако еще труднее будет, если Европа потеряет ее. Максимально открытые границы, международное образование и свобода торговли все, что способ­ствует свободному пере­движению капитала, идей и нематериальных ценно­стей должно работать на сближение Европы и Рос­сии, возвращение России в Европу.

«Мы не создаем коалиции государств, мы объединяем людей», говорил идеолог единой Европы Жан Монне. 18 августа 1966 года он сделал в своем дневнике поразительные по простоте, но и глубине тоже записи: «Свобода это цивилизация.

Цивилизация это правила + институты.

И это так, потому что развитие человека главная цель всех наших уси­лий, а не возвеличение родины, большой или малой.

Это дар родиться на свет (человеком).

Это дар родиться в нашей цивилизации.

Неужели мы ограничим этот дар национальными барьерами и ограждаю­щими нас законами?».

Сначала люди, потом правительства. Сначала просвещение затем его плоды в виде возникновения миллионов русских европейцев, русских патриотов, для которых процветание России не в войне и изоляции, а в ее открытости миру и привлекательности как для идей и людей, так и для инвестиций. Разрядка-2 может начаться не в правительствах, а в граж­данском обществе. При сохранении культурной идентичности Россия может вернуться в единую цивилизацию, к которой она принадлежит. За людьми последуют и правительства.

«Спасайте людей, а не фирмы!», призвал как-то американский эконо­мист Лестер Туроу. То же касается не только экономики, но и гражданского общества. Европейцами сначала должны стать люди, а уже затем этот про­цесс может быть по-новому институционализирован. Без людей нет инсти­тутов. И пути обновления этих институтов так и не станут ясны, если граж­данские общества Европы и России не обозначат свой спрос на цивилиза­ционное единство и политическую демократию.

Антуан Певзнер. Последний порыв. 1962