Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Тема номера

Вызовы и угрозы

Верховенство права

Историческая политика

История учит

Гражданское общество

Россия и Европа

Точка Зрения

СМИ и общество

Концепция

К 85-летию М.К. Мамардашвили

Nota bene

№ 68 (2-3) 2015

Встреча

Юрий Сенокосов

Одно из самых ярких впечат­лений в моей жизни встре­ча Мераба Мамардашвили с о. Александром Менем философом и священнослу­жителем. Они не были знакомы и увидели впервые друг друга в Пицунде на побережье Черного моря. Хорошо помню, что произошло это в 20-х чис­лах сентября 1987 года, когда мы втроем Мераб, Лена, моя жена, и я­ пришли из поселка Лидзавы, где жили обычно на Рыбозаводской улице во время отпуска, чтобы купить на рынке в Пицунде хлеб, овощи и сыр. Было часов одиннадцать утра, приятное осеннее солнце, мы запаслись на рынке всем, что нужно, включая две бутылки вина, и перед тем как вернуться, остановились у кафе, решив, что стоит выпить кофе. И в этот момент, обра­тив на кого-то внимание, Лена громко сказала: «Юра, это, кажется, Алик!».

Действительно, шагах в тридцати от нас, стояли двое мужчин и один из них был о. Александр Мень, с которым меня познакомил еще в конце 1963 года Женя Барабанов, а второй Сережа Рузер, вскоре эмигрировавший в Израиль и ставший преподавателем на отделении сравнительного религио­ведения Еврейского университета в Иерусалиме. Обрадовавшись такой неожиданной встрече, в таком необычном месте, забыв о кофе, мы тут же все решили отправиться в Лидзаву.

Я не видел о. Александра примерно полгода, но он слышал от меня неодно­кратно о том, кто такой Мераб Мамардашвили, а Мерабу рассказывал об о. Александре. Но чтобы они встретились вот так и потом проговорили до 11 часов вечера, сидя за столом на Рыбозаводской!.. Совершенно не помню, о чем они говорили. Ни я, ни Лена, ни Сережа, общаясь между собой, не вслу­шивались в их мерно текущую беседу. Но видели, насколько увлеченно, не обращая на нас внимания, они говорили. Было очевидно, и сегодня я в этом уверен, что на наших глазах происходила тогда символическая встреча выдающегося философа и выдающегося священника. Символическая, в том отношении, что, несмотря на совершенно разный жизненный опыт, встре­тившись впервые, они понимали друг друга с полуслова.

Я убедился в этом позже, когда в Москву из Тбилиси прилетал Мераб, и мы отправлялись к о. Александру на электричке в поселок Семхоз недалеко от Сергиева Посада, где он жил. И там за ужином, который он готовил, угощая нас не только огурцами, выращенными, по его словам, на собственном огороде, они продолжали общение как давние близкие друзья, судя по выражению их лиц и иронично-доброжелательной интонации, когда обменивались репликами по поводу происходивших в стране событий. Философ и богослов не спорили, хотя, казалось бы, для этого были все основания и причины, понимая друг друга, потому что думали об одном и том же о свободе и человеческом достоинстве.

Увы, 9 сентября 1990 года был убит о. Александр, а 25 ноября того же года в аэропорту «Внуково», возвращаясь на родину в Грузию, умер от инфаркта Мераб.

Это были два близких и дорогих мне человека, и, думаю, не случайно при­мерно за месяц до гибели о. Александра в августе 1990 г. я видел сон, о котором хочу рассказать.

Представьте себе котлован глубокий и ослепительно ярко освещенный, как в полдень при ярком солнце, и меня в этом котловане. Я это ясно ощу­щаю, хотя на глазах у меня темные очки, и понимаю, что ослеп, а ведет меня по котловану на поводке собака, которая тоже явно слепая, потому что у нее на глазах тоже темные очки. Куда ведет, не знаю, понимаю лишь, что все это происходит при ярком свете, и, видимо, оттого что не понимаю, начинаю громко стонать и даже кричать, как мне сказала напугавшаяся Лена, разбудив меня.

Когда убили о. Александра, а потом умер Мераб, я стал думать, что это был не просто сон, а предчувствие или какое-то внезапно посетившее меня чув­ство, что оба моих поводыря (назову их так) скоро покинут меня.

Что это, спрашивал я себя, знание-предчувствие ослепшего тела или ясно видевшего ума (сознания)?.. А накануне гибели о. Александра вечером 8 сентября часов в шесть в комнату, где я лежал в это время в полудреме (весь день я чувствовал себя отвратительно, причем утром после ванны надел красные джинсы и черную рубашку, которую купил лет за 15 до этого и ни разу не надевал), в открытое окно влетел голубь и сел под стол. Я ре­шил, что что-то случилось с мамой (она болела), взял его в руки, посмотрел внимательно в глаза, подошел к окну и выпустил его.

Конечно, то, что за день до убийства утром я надел красно-черную одежду (знак предстоящего траурного дня), можно считать культурной услов­ностью, но опять же на этот раз мое тело совершало явно, казалось бы, осмысленные движения, а ум спал.

Не буду останавливаться на возможных интерпретациях сна. Остановлюсь на убийстве, о котором услышал по телефону ранним утром 9 сентября. «За что?..» невольно спросил я своего друга, который мне позвонил. И, положив трубку, словно увидел Алика его таинственно улыбающееся лицо и глаза, в которых никогда не замечал фальши, и знал что его откры­тость, тактичность, артистизм были очевидны всем, кто с ним общался. Конечно, подумал я, это связано с его даром священнослужителя в стране «развитого социализма». А свое призвание он видел в возвращении обще­ства к Богу, к христианским, человеческим ценностям.

Сошлюсь на интервью начала1991 года журналу «Век ХХ и мир», где на вопрос о причинах убийства, я, в частности, сказал, что о. Александр, прекрасно знавший русскую философскую традицию, особенно ценил Владимира Соловьева за его, как он выражался, «вселенский горизонт».

А представители официальной Церкви видели в Мене «отступника-экуме­ниста» и обвиняли в том, что он встречался с баптистами и молился с ними, симпатизировал католикам. А с другой стороны, ему постоянно напомина­ли о себе, но уже по другой причине, поскольку он был еврей, «русские патриоты», от которых он получал угрожающие письма.

Повторю, предваряя возвращение к Мерабу, что я сказал в интервью, отве­чая на уточняющие вопросы.

Во-первых, что касается отношения о. Александра к католикам и протестан­там. Естественно, когда некоторые члены его паствы, разочаровавшись в православии, становились баптистами, он страдал, но не осуждал их, а гово­рил, что эти люди не ушли от Христа. Он считал, что экуменическое движе­ние должно развиваться, а иначе у верующих будет неизбежно возникать чувство исключительности своей Церкви и сознание, что лишь она самая истинная и великая. Прошлое не интересовало его само по себе. Он искал в нем подтверждение собственному пути, верил в живое, одухотворяющее начало истории. Не случайно все написанные им книги были объединены в серию, которую он назвал: «В поисках Пути, Истины и Жизни».

И во-вторых, я говорил: убийство о. Александра было совершено теми, кто продолжает думать, что именно убийства могут повлиять на выход из того кризиса, в котором мы находимся. Как вообще это стало возможно? Ведь те, кто стоит за этим убийством, отнюдь не сумасшедшие, ими что-то двигало, какая-то, видимо, своя вера, сформировавшаяся в нашей же, отечественной культуре. Очевидно, массовое сознание живет по каким-то своим законам, и в его недрах могут совершаться чудовищные трансформации, после кото­рых и может происходить то, что случилось. В чем же тогда и где истоки этих трансформаций? Известно, что в России произошло, по меньшей мере, два трагических события: в XVI веке произошла расправа с «русской святостью», после чего перестала существовать свободная церковь. А в XIX­ в результате убийства Александра II наступила трагедия русской госу­дарственности. Учитывая, что в 1881 году был убит царь, который своими реформами как раз и стремился проложить путь, в том числе к духовному оздоровлению общества, и убит не в результате дворцового переворота или заговора, а собственным народом. Как и убитый в 1918 году Николай II. Почему в нашей стране убивали царей, а после революции не только дворян, но и священников? Причем десятками тысяч. Разве это можно понять, если мы христианская страна? В каком состоянии должен был находиться народ, чтобы поверить в идеологию мести? И кто несет ответственность за преступ­ления: власть или народ? Или интеллигенция? Почему все повторяется, нахо­дя оправдание в якобы ценностях «истинного православия» и величия России либо «общественной справедливости»? Причем механизм оправдания прост. Для этого нужно, прежде чем убить человека, перестать считать его челове­ком, называя врагом или предателем народа. Или жидомасоном... Разумеется, слушая лекции Мераба и общаясь с ним, умозрительно я уже знал ответ на свой риторический вопрос «За что?..».

«Идеология это... иллюзорное сознание не в психологическом смысле. Оно не зависит от того, верят люди или не верят во что-то... говорил он в своих лекциях, посвященных социальной философии в 1981 году. Можно даже сформулировать [по этому поводу] закон: всякая идеология в своем имманентном развитии доходит до такого пункта, когда ее эффектив­ность, или рациональная эффективность, не зависит от того, разделяют люди эту идеологию или не разделяют ее. Почему? Да потому, что она раз­рушает словесное пространство, лишь внутри которого может артикулиро­ваться и кристаллизироваться мысль. Это просто разрушение языка... Вы можете подмигивать друг другу пожалуйста, но когда вы захотите хоть как-то узнать, что вы сами думаете, вы не сможете этого сделать...»*.

Это был диагноз, поставленный философом государственной системе за несколько лет до того как она начала распадаться, потому что появились и были люди, осмелившиеся думать. Или, как выражался Мераб, «зани­маться возможными способами прояснения нашего [жизненного] опыта». При этом проясненный опыт самого Мераба впечатляет.

Хорошо помню его рассказ о «профилактической беседе» с ним в начале 1980-x сотрудника КГБ и его слова: «Мы знаем, что вы считаете себя самым свободным человеком в этой стране».

Разумеется, Мераб никогда так не считал, но тема свободы, несомненно, была главной в его жизни и творчестве. Не свобода выбора, а именно сво­бода как таковая, о которой он говорил: «Это феномен, который имеет место там, где нет никакого выбора. А есть нечто, что в себе самом содержит необходимость». «Свобода ничего не производит, она производит только свободу, большую свободу».