Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

ХХI век: вызовы и угрозы

Концепция

Дискуссия

Свобода и культура

Новые практики и институты

Личный опыт

Идеи и понятия

Из зарубежных изданий

Европа

Наш архив

Nota bene

№ 25 (2) 2003

Либеральная идея и глобализация

Кристофер Коукер, профессор Лондонской школы экономики и политики

Прежде, чем говорить о глобализации и либеральной идее, надо разобраться в том, что такое глобализация и либераль­ная идея. Начну с глобализации.

Сам этот термин представляет собой со­единение двух слов: «глобальность» и «глобализм». Это — реальность, определяющая междуна­родную политику.

«Глобальность» означает понимание мира, как единого пространства. Впервые мир стал глобальным в XIX веке, о чем свидетельствует появление в ту эпоху таких словосочетаний как «мировая политика», «мировая экономика», «ми­ровая торговля», «мировая держава», «мировой порядок» и — самое амбициозное из них — «мировая история». Соглас­но Марксу, мировая история началась в начале XIX века, когда произошло глобальное разделение на производите­лей и потребителей, и когда деятельность предпринимате­лей, посредством глобальной кооперации, впервые приобрела всемирно-историческую роль.

Но мировая история включает не только экономику, у нее есть также политическое измерение, породившее миро­вые войны, Лигу наций, ООН и все остальное, что описывается термином «глобальность». Таким образом, глобаль­ность — это не проект и не политическая инициатива, а ис­торический процесс, в результате которого национальные государства меняют свои очертания, хотя сами по себе они остаются по-прежнему основной политической еди­ницей.

И Маркс сделал еще одно открытие: глобальный мир не имеет сознательной мотивации. Он был первым мыслите­лем, утверждавшим, что технологическое развитие способ­но разрушать уклад жизни целых народов, находящихся за тысячи километров от Европы. И происходит это не по чьему-то желанию, а в результате развития мирового рын­ка, что в свою очередь приводит к росту населения в мире, страдающего от непреднамеренного воздействия извне. Это открытие произвело двойную революцию в понима­нии политики.

Еще с конца XVIII века в европейской культуре стало рас­пространяться убеждение, что все люди равны. Это пони­мание утвердилось во время Французской революции в «Декларации прав человека и гражданина». Отныне любое правительство, которое преследовало, изолировало или карало кого-либо, заведомо осуждалось, поскольку отказывало человеку в при­надлежности к человеческому роду, видя в нем классового или расового врага. Даже либеральное общество включилось в эти игры, считая туземные народы отсталыми, безнадежными, дикими и действительно не участвующими в ми­ровой истории. Это породило в политологии концепцию «объективной пре­ступности». Когда люди сами по себе не были преступниками и не совершали преступлений против общества, но они были объективно виновны в том, что являлись евреями, буржуа, кулаками и т.д.

Эта идея XIX века все еще жива. Усама бен Ладен в своей «фетве» против США в 1998 году объявил, что все американцы виновны, и за преступления Соеди­ненных Штатов отвечает весь американский народ. А до этого был холокост, сталинизм, Камбоджа, что и вызвало к жизни новую глобалистскую филосо­фию «гуманитаризма», основанную на вере в то, что величайшее из преступ­лений — это преступление против человечности, и не может существовать ни­какой «объективной преступности».

Я считаю, что гуманитаризм — это и есть либеральная идея ХХI века, что подводит нас к глобализации, соединяющей оба феномена, глобальность и глобализм. Глобализация — процесс, включающий в себя два ключевых ас­пекта. Во-первых, это растущая рыночная интеграция мира; во-вторых, чув­ство причастности к единому мировому сообществу, формирование глобаль­ного гражданского общества, выражающееся в существовании 75 тысяч не­правительственных организаций — в основном, групп гражданского дейст­вия — из которых 40 тысяч официально зарегистрированы при ООН.

Возникает вопрос: является ли глобализация воплощением либеральной идеи? Является ли либеральная идея глобальной идеологией ХХI века, единст­венным соперником которой остался исламский фундаментализм, направлен­ный как против либерализма, так и против глобализации? Об этом писал, в ча­стности, Фрэнсис Фукуяма в книге «Конец истории». Тезис Фукуямы крайне прост: в борьбе идеологий ХХ века — фашизма, марксизма и либерализма — либерализм одержал триумфальную победу, и теперь это единственная господст­вующая идея. Так как все течения, старавшиеся изменить мир нелиберальны­ми средствами, путем войны или революции, дискредитированы. Единствен­ный путь изменений, признаваемый людьми правомерным, это мирная эволю­ция. Либерализм стал единственной идеей, поскольку он является идеологией современности, и не разделяют его только несовременные люди — исламские фундаменталисты.

На мой взгляд, от идеи «конца истории» стоит отличать идею «конца идеоло­гии». Она появилась на свет гораздо раньше, в 1961 году, когда американский политолог из Колумбийского университета Дэниел Белл опубликовал книгу «Конец идеологии». По мнению Белла в 1789 году произошел великий истори­ческий перелом, связанный с Французской революцией. Заговорили о нем еще в XVII веке, но своего пика он достиг во время революции. Именно тогда произошел переход от языка религии к языку политики, а точнее — к полити­ческой идеологии.

Однако, признавал Белл, 1789 год не уничтожил религию, преобразовав ее в политические формы. Действительно, Французская революция была, прежде всего, религиозным феноменом. Не случайно знаменитый политический ана­литик XIX века Алексис де Токвиль сравнивал революцию с религиозным воз­рождением и называл ее новой разновидностью религии. Ее движущей силой было изменение отношения к Богу и замещение Бога человеком. Между тем, как и религии прошлого, новая религия требовала жертвоприношений и наказания еретиков. Поэтому еретиков не только выбрасывали из общества, как это делала в свое время средневековая церковь, но и казнили. Началось это с исхода французской аристократии из страны в начале революции и кончи­лось террором. И мы знаем, что жертвы XX века — буржуазия, кулаки, евреи — тоже уничтожались за ересь, за неверие.

К сожалению, ХХ век не ушел от существовавшей традиции. После первой ми­ровой войны появилось новое религиозное движение, называвшееся фашиз­мом, и действовавшее во имя возрождения и спасения нации. И Гитлер, и Ста­лин в последние годы пребывания у власти превратились в буквальном смыс­ле слова в божества. По своей сути нацизм, как и сталинизм, несомненно, бы­ли разновидностью мессианской религии.

То есть я хочу сказать, что когда Белл говорил о конце идеологии, он имел в виду идеологию вполне определенного типа, рассматривавшую политику, как религиозное возрождение. Такими он считал все идеологии, включая либе­ральную. Но так ли это? В каком смысле либерализм является религией? В действительности, его великая сила в том, что он никогда не становился рели­гией, хотя временами приближался к этому. Один из самых очевидных приме­ров — США 1950-х годов и политический феномен маккартизма. Когда «Ко­миссия по антиамериканской деятельности» преследовала людей не только за то, что они вели себя не как подобает американцам, но и за неамериканский образ мысли. И, казалось, что Америка тоже склоняется к «-изму» — фанатич­ному вероисповеданию. И,тем не менее, этого не произошло. Не говоря уже о том, что в эти же годы при Хрущеве и марксизм утратил свою религиозную составляющую.

Во время своего знаменитого визита в США в 1959 году Хрущев бросил, как известно, вызов Америке в идеологической битве XX века: «Мы вас закопа­ем». При этом имелись в виду не бомбы, поскольку он понимал, что война уже перестала быть средством победы одной идеологии над другой. А «закопаем» экономически, так как ему внушили, что к 1970 году СССР сравняется с США по уровню ВНП,а к 1980 опередит Америку в полтора раза. Битва за сердца и умы людей должна была быть выиграна на рынке.

Сегодня говорят, что глобализация имеет отношение не к либеральной идее, а лишь к рыночным принципам. Что бороться за сердца и умы людей — зна­чит, бороться, прежде всего, за жизненные стандарты и качество жизни. Действительно, люди выходили на улицы Лейпцига и Праги, скорее всего, не потому, что начитались Джона Стюарта Милля или Бентама и вдохнови­лись либеральными идеями, но благодаря западногерманскому телевидению и голливудским фильмам, которые показывали жизненные стандарты и качество жизни, какие коммунистическая система была не в состоянии обеспе­чить.

Часто приводится и такой аргумент: на наших глазах происходит переход не от религии к идеологии, а от политики к рынку. Однако этот аргумент я не могу принять, хотя согласен, что многие политики сейчас используют язык рынка для собственной легитимации. Даже Дэн Сяопин, как известно, заявлял, что ки­тайские коммунисты больше заботятся о потреблении, а не о производстве.

Все это подводит нас к тому, что Дэниел Белл в другой своей книге назвал «постиндустриальной эрой». Индустриальную эру характеризовало производ­ство, а в постиндустриальную его место заняло потребление, которое приве­ло к трансформации капитализма. Когда постоянные рабочие места переста­ли быть главным источником ценности, выгоды и даже социальной идентич­ности. Теперь капитал идет туда, где рабочая сила дешевле, налоги ниже, на производстве больше заняты женщины, чем мужчины (поскольку женский труд дешевле) и так далее. Ввиду того, что производство уступило место менее материальным сферам получения богатства — таким, как контроль над интеллектуальной собственностью, предоставление услуг, не говоря уже о финансовых операциях (в настоящее время примерно 300 миллиардов долларов обращается на международном финансовом рынке).

И, тем не менее, я не думаю, что постиндустриальный век ликвидировал поли­тику, он лишь переформулировал ее в терминах рынка. Сейчас даже церковь использует рыночные идиомы. Сошлюсь в этой связи на пример растущего влияния в Латинской Америке «Всеобщей Церкви Царства Божия» (протес­тантского евангелического движения). У этой церкви есть свой web-сайт и те­левизионная сеть, она спонсирует рок-группы, продюсирует мыльные оперы, предоставляет выгодные кредиты тем, кто верует во Христа и отвергает дья­вола. Это вложения не в того Иисуса, который спасает, но в Иисуса, принося­щего дивиденды за веру. Именно на этом настаивает церковная пропаганда: вера в Христа приносит дивиденды.

В Соединенных Штатах тоже есть церковь — в Кембридже, штат Массачусетс, которая называется «Иисусов банк с неограниченными ресурсами». Она рас­пространяет незаполненные чеки, в которые каждый может вписать сумму по­жертвования в знак веры. На мой взгляд, это яркий пример того, как язык по­литики становится языком рынка благодаря глобализации.

Но есть и плохая новость для тех, кто приветствует такое будущее. Боюсь, что конец истории вовсе не обязательно означает триумф либерализма, а конец идеологии еще не наступил. Мы еще не осознали, что идеология — историче­ский термин. Это французское слово вошло в оборот в самом начале XIX ве­ка. Другие термины, появившиеся в середине XVIII — начале XIX века («обще­ство», «интеллектуал», «экономика»), также используются до сих пор. Но я хо­чу обратить внимание на следующее обстоятельство. Мы можем говорить о древнеримской идеологии, об обществе античных Афин, о роли интеллектуа­лов в средневековой Европе. Но не вправе говорить об идеологии римской аристократии, афинских граждан или средневековых клириков, поскольку идеология современный феномен. Идеология — это комплекс идей, мобилизу­ющих людей на изменение их внешнего окружения, а концепция таких изме­нений — сугубо современная вещь. То есть современность есть нечто большее, чем просто наука, технологии или революционные изменения. Это — великая прометеевская вера в возможность изменить самих себя и тем самым свою жизнь.

Различие между нынешними идеологиями и идеологиями ХХ века в том, что в ХХ веке стремились изменить, прежде всего, природу человека. Недаром Сталин называл марксистов «инженерами человеческих душ». Одна из при­чин победы языка рынка состоит в том, что было отвергнуто исторически сложившееся понимание идеологии, как способа изменения природы челове­ка путем политических действий.

Кроме того, идеологии ХХ века излагались в парадигме будущего времени. Все оправдывалось, если помогало быстрее достичь будущего. Сегодня поли­тика излагается в парадигме настоящего времени. Это и есть, на мой взгляд, гуманитаризм — великая идея ХХI века. Гуманитаризм — либерален; он черпа­ет вдохновение в христианском гуманизме, лежащем в основе западного ли­берализма, хотя временами он бывает и нелиберален. Об этом не следует за­бывать.

В чем заключается идеология гуманитаризма? Она характеризуется понима­нием человека, как богоподобного существа. В век европейского Просвеще­ния Бог обрел человечность. Великий философ Иммануил Кант считал Хрис­та моральным воплощением гуманизма, рассматривая человека как цель, а не средство. Но мы видели, что в ХХ веке все пошло иначе.

Сегодня у нас осталась лишь одна вещь, которую можно назвать самой цен­ной — человеческое тело. Все идущие на современном Западе дискуссии, так или иначе, затрагивают проблему «святости» человеческого тела: споры об абортах, об искусственном осеменении, о клонировании, о трансплантации органов, о генетических манипуляциях. Все это о том, что можно делать с те­лом, как его уберечь от увечий, болезней, боли. Политика на Западе стала ме­тодом охраны здоровья.

В одном английском журнале сравнительно недавно была опубликована ста­тья о Владимире Путине под названием «Влад Могучий». В ней говорится, что Путин, при всех его успехах, за время пребывания у власти ничего не смог сде­лать с проблемой сокращения продолжительности жизни мужского населе­ния в России. Сейчас она в среднем равняется 57 годам, а 15 лет назад дости­гала 64-х. Любой западный лидер, допустивший такой ущерб здоровью людей, наверняка лишился бы своего поста.

Эта новая тенденция связана, в том числе и с полной эмансипацией женщин, которой они достигли, получив право контролировать собственное тело. В конце ХХ века Запад пришел к сокращению детской смертности, нашел средства от преждевременной старости. При этом важно, что, обсуждая все названные проблемы, мы обращаемся к самим себе. Это не отказ от религии, а возвращение к концепции «святости» и к тому, что должно быть свято. Это в высшей степени духовное, а не материалистическое устремление. Чем и объясняется рост сочувственного интереса к людям, по культурным, истори­ческим и географическим причинам выключенным из этого процесса. Поэтому так много людей, объединяющихся в негосударствен­ные организации — это те самые 75 тысяч, которые пытаются улучшить усло­вия человеческой жизни. Причем, как говорил Ри­чард Пайпс, это проект, который осуществляется не сверху, а снизу, и на который правительства часто не успевают отреагировать. Это и есть гуманитаризм, являющийся, на мой взгляд, великой либеральной идеей и осуществляемый посредством глобализации.

Но мои выводы носят скорее пессимистический, чем оптимистический характер. Пессимистом меня делают два обстоятельства: апатия общественности и апатия политиков. Причем оба они вызваны опять же глобализацией. Апатия общественности проявляется в сокращении на Западе числа людей, участвую­щих в выборах: например, в Европе число голосующих граждан постоянно со­кращается в течение последних 25 лет. У этого явления много объяснений, я же предпочитаю следующее. Говоря на языке рынка, демократию мыслят обычно, как продукт, который можно купить, и на том остановиться. Но демо­кратия — не продукт, а процесс, включающий постоянную, бесконечную демократизацию.

Приведу характерный пример. В начале 1960-х годов в Европе началось при­нятие законов против насилия в частной жизни. Защита от государственного насилия была великой законодательной инициативой XIX — начала XX ве­ков, но мы долго не обращали внимания на насилие в тюрьмах, в школах, в семьях. Например, до 1964 года в Британии не было запрещено «семейное изнасилование»; мужчина имел полное право насиловать свою жену. О жесто­ком обращении с детьми также вообще не говорили. Именно концепция де­мократизации в действии объясняет те масштабные социальные реформы, что осуществлялись в Западной Европе в 60-х — начале 70-х годов. А сегодня я не могу назвать ни одной большой инициативы, которая объединяла бы граждан либеральных стран. И причина этого в апатии политиков, чье глав­ное алиби сводится к тому, что им нечего делать в век глобализирующегося рынка.

При этом идеологи утверждают, что крушение коммунизма и окончательная победа капитализма привели к тому, что для больших дискуссий больше нет места. Что любую проблему можно решить другими средствами. Экономиче­ские детерминисты говорят: самым важным вопросом для правительств оста­ется управление экономикой. И лучше всего, чтобы этим занимались менед­жеры, а не политики. Культурные детерминисты заявляют: все это неважно, поскольку глобализация ведет к унификации и американизации. Поэтому традиция не имеет значения, история не имеет значения, идентичность не имеет значения. Все мы к концу ХХI века будем одинаковыми, похожими друг на друга.

Все это сбивает с толку и создает ложную картину. Политика не может исчез­нуть, пока люди продолжают соперничать, навязывая и предлагая свой образ жизни, ценности, нормы поведения. Экономическая глобализация сама по се­бе не фатальна, но она может быть остановлена и даже обращена вспять. Так уже было в 1930 годах, когда существовал открытый мировой рынок, разру­шенный второй мировой войной.

Новое время пережило две либеральные эпохи. Первая началась в XIX веке и, к сожалению, натолкнулась на сопротивление антилиберальных идей — марк­сизма и фашизма.

В наши дни антилиберальную политику проводят антиглобалистские движе­ния. Глобальный терроризм вновь порождает идеологические конфликты и ведет к войне. Но одновременно мы являемся свидетелями совсем другой по­вестки дня, другого проекта, в котором участвуют уже не только государства, но и негосударственные акторы.

Не исключено, что вторая эра либерализма также завершится войной; возмож­но, она тоже породит не менее опасные антилиберальные идеи, хотя я сомне­ваюсь в этом. Мне кажется, что настоящая угроза либерализму не в соблазне идеями, а в отсутствии идей. Люди, придумавшие марксизм и фашизм, были по-своему выдающимися интеллектуалами. Сегодня у нас нет интеллектуалов — есть знаменитости, чьи идеи сводятся к звучным речам, солидным заявлениям, мимолетным книгам, живущим не более полугода, если повезет, телевыступле­ниям и тому подобному.

Всякая политика неизбежно основывается на мифах. И нам нужны мифы, что­бы мобилизоваться. В свое время Макс Вебер писал, что существует два типа мифов: «зачаровывающие» и «разочаровывающие». Проблема современного мира, скорее, в «разочарованности» людей, отказавшихся от мифов, заменив­ших их наукой, экономическим рационализмом, математическим расчетом, законами исторического детерминизма, и, тем самым, обеднивших богатство человеческого существования.

При этом речь идет, разумеется, о мифах и символах, способных порождать великие образы, а не о политической магии.

Либеральный проект сегодня в опасности. Уинстон Черчилль в своих выступ­лениях в 1930-е годы часто повторял, что людям необходимо защищать ценно­сти цивилизации от «варварских и атавистических сил». Имея в виду не толь­ко тоталитаризм середины ХХ века, а любых варваров, кем бы они ни были. Кто современные варвары, мы хорошо знаем, поскольку видели их 11 сентяб­ря. Существуют атавистические и варварские силы, полностью посвятившие себя атакам на либеральную идею. И, если мы чувствуем необходимость защи­щать эту идею, нам нужно то, что Черчилль называл «гражданской добродете­лью» и «мужской отвагой» (правда, сейчас многие говорят, что у Америки много отваги, но мало добродетели, а у Европы в достатке добродетели, но совсем нет отваги)...

Мы, конечно, не можем преодолеть все опасности и проблемы, которые не­сет с собой глобализация. Но мы можем и обязаны минимизировать ее нега­тивные последствия. Это и есть политика.

Кристо. Упакованный берег. Маленькая бухта, Австралия. 1969