Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

ХХI век: вызовы и угрозы

Концепция

Дискуссия

Свобода и культура

Новые практики и институты

Личный опыт

Идеи и понятия

Из зарубежных изданий

Европа

Наш архив

Nota bene

№ 25 (2) 2003

Судьба либерализма в ХХI веке

Михаэль Мертес, Кампания «Dimap Consult GmbH»

Говоря о судьбе либерализма, я буду следовать двум мудрым высказываниям. Одно из них принадлежит Нильсу Бору, создателю кван­товой теории. Он как-то сказал: «Прогнозы» трудное дело, особенно, когда они относятся к будущему». И вторая мудрость, которая мне очень нравится: «Пророк — это тот, кто завтра будет точно знать, почему то, что он обещал вчера, сегодня не сбы­лось».

Поэтому я не буду рисовать впечатляющее полотно, состо­ящее из пророчеств.

Отталкиваясь от того, что было сказано Ричардом Пайп­сом, постараемся сначала ответить на вопрос, что такое ли­берализм.

На мой взгляд, самое убедительное и точное определение либерализма, — оно напечатано на обложке «Общей тетра­ди» — дал Иммануил Кант. «Просвещение, — писал он, отве­чая на сходный вопрос, — это выход человека из состояния своего несовершеннолетия, в котором он оказался по соб­ственной вине».

В своей книге «Демократия в Америке» Алексис де Токвиль признавался, что он всегда был бы за свободу, но «в наше время склонен молиться» за нее. Я полностью с ним согласен. Но являюсь ли я, поэтому либералом? Ведь в течение многих лет я состою членом Христианского демократичес­кого союза Германии (ХДС), партии, в которой соедини­лись социальная, либеральная и консервативная тради­ции. Либералами же в Германии называют себя, как прави­ло, члены и сторонники Свободной демократической пар­тии (СВДП). Это небольшая партия, которая ближе к ХДС, чем к Социал-демократической партии Германии. И по­скольку я не член СВДП, то, очевидно, не являюсь либера­лом. Или — все-таки являюсь?

Эта ситуация становится ещё более запутанной, если мы посмотрим на то, как слово «либеральный» употребляется в других странах. Например, в России есть Либерально-демократическая партия Владимира Жириновского. Но представление ее членов о либерализме, похоже, очень сильно отличается от того, как его понимают в Германии, а в США термин «либеральный» часто употребляется в свя­зи с политическими воззрениями, которые в европейских странах воспринимаются как социал-демо­кратические. Если же американец заявляет, что он консерватор, значит, он ратует за ли­берализм в сфере экономики. И поэтому, собственно, некоторые европейские кон­серваторы отвергают такую позицию, счи­тая, что импорт голливудских фильмов и кока-колы подрывает культурную самобыт­ность их стран.

И еще один пример, показывающий, на­сколько не простая это проблема. В последние годы в Западной Европе появилось не­сколько крайне правых партий, ставящих своей целью борьбу против засилья «эмиг­рантов». Электорату же они подают себя в качестве защитников либерализма, высту­пающих против консервативных религиоз­ных течений, приверженцами одного из ко­торых являются эмигранты-мусульмане. Из чего можно заключить, что спор вокруг по­нятий в данном случае не имеет смысла, важна их суть. Поэтому я предлагаю следую­щее определение либерализма: для либера­ла свобода — наивысшая политическая цель. Суть либерализма именно в свободе. Хотя из этого вовсе не следует, что она не может быть ограничена. Но в таком случае ограничение свободы должно быть ясно до­казано.

Сошлюсь в этой связи на великого либера­ла из Великобритании Джона Стюарта Милля. Бремя доказательства, говорил он, лежит на тех, кто против свободы. Те, кто выступают за ограничения и запреты, должны доказывать их необходимость, ибо «существует презумпция свободы». А раз так, следовательно, во «Всеобщей дек­ларации прав человека», принятой Гене­ральной Ассамблеей ООН 10 декабря 1948 года и в других международных докумен­тах, не случайно зафиксирован вполне оп­ределенный консенсус либеральных цен­ностей, которым должны быть приверже­ны все политические силы, начиная от правых и кончая левыми. А иначе либера­лизм XIX века следовало бы называть ле­вым либерализмом, поскольку либералы в то время выступали против насилия и авторитаризма. Тогда как сегодня либералы являются, скорее, правыми, хотя статус-кво большинства стран характеризуется тем же самым консенсусом. Как об этом го­ворится, например, в «Международном пакте о гражданских и политических пра­вах» 1966 года, где в статье 5 записано: «Не может быть свободы, позволяющей подав­лять свободу».

Второй вопрос, который для нас важен по­сле того, как мы рассмотрели проблему терминологии, связан с отношением между ли­берализмом и неолиберализмом.

В странах свободной демократии термин «либеральный», как правило, имеет положительную коннотацию, он соотносится с такими ценностями как толерантность, открытость к миру и так далее. Слово же «нео­либеральный» воспринимается негативно и нередко ассоциируется с тем злом, что порождает глобализация, о которой гово­рил Кристофер Коукер. Я же я хочу сказать в этой связи, что неолиберализм явно пре­тендует на то, чтобы быть чем-то большим, чем просто экономическая теория, когда его сторонники заявляют, что он открыва­ет широкие возможности для реализации гражданами принципа личной ответствен­ности. Но так как идея либерализма очень амбициозна, то его часто рассматривают как альтернативу существующим проектам устройства общества, основанным на соци­ал-демократических и консервативных идеях. При этом социал-демократы крити­куют неолибералов за то, что они подрыва­ют государство всеобщего благосостояния, а консерваторы — за разрушение государст­ва, построенного на ценностях культуры. Между тем, неолиберализм — не такое уж новое течение, как это может показаться на первый взгляд. Если мы вспомним, что еще в 1930-е годы появилась группа уче­ных во главе с Фридрихом фон Хайеком — известным экономистом и политологом, которые, защищая рыночную экономику, боролись с мракобесием тоталитарных идеологий, опираясь на идеи Ренессанса и Просвещения. Однако сторонники кейнсианства одержали тогда победу, и их учение господствовало в экономике до конца 70-х годов. А неолибералы смогли переломить ситуацию лишь после того, как их идеи взя­ли на вооружение Рональд Рейган и Марга­рет Тэтчер.

Третий аспект проблемы относится к слову «судьба». Оно фигурирует в названии доклада. Хотя, на мой взгляд, такое словоупо­требление не совсем корректно, поскольку основано на детерминизме. Тогда как не­отъемлемая черта либерализма — индетерминизм, согласно которому будущее нео­пределённо, и любые прогнозы по его по­воду сомнительны в силу ограниченности нашего знания. Даже самый мудрый чело­век или самый мощный компьютер не в со­стоянии учесть все причины того, что мо­жет произойти в будущем. Я думаю, что с этим согласится и сторонник детерминиз­ма, хотя и станет при этом утверждать, что ему уже известно, что произойдёт завтра.

Противники же детерминизма утверждают, что наше знание о действительности не только ограничено, но и сама действитель­ность таит в себе много неопределённос­тей, которые принято называть случайнос­тью. И либерал верит, скорее, в комбина­цию необходимости и случайности. Кредо или догма детерминиста — нет ничего ново­го под солнцем. Либерал же считает, что че­ловек творческое существо и может созда­вать нечто принципиально новое, чего раньше не было. Неужели фрески Микелан­джело, симфонии Моцарта, стихи Пушки­на — всё это уже существовало в тот момент, когда появилась галактика? Мне это кажет­ся абсурдным. Если бы всё в нашей жизни было предопределено заранее, то не было бы свободы, а была бы иллюзия свободы. И мы действительно были бы тогда марионет­ками таинственных сил, которые невиди­мы и дёргают нас за ниточки. Эти силы на­зывались в разные времена по-разному: во времена Гомера — олимпийскими богами, во времена Гегеля и Маркса — диалектикой исторического прогресса, а сегодня в раз­ говорной речи мы продолжаем называть их судьбой.

Хотя, разумеется, есть вещи, которых мы не можем избежать, например, смерти. Од­нако тот факт, что все мы смертны, тоже не является аргументом в пользу детерминиз­ма, скорее, наоборот. Конечность нашего земного существования лишь показывает, что мы не должны вечно откладывать на за­втра пользование своей свободой, а долж­ны принимать решения и действовать. Ибо если не сейчас, то когда?

Каждый момент человеческой жизни бес­ценен — это и есть квинтэссенция гуманиз­ма. Ведь если наша земная жизнь не была бы ограниченной, то мы могли бы расточи­тельно обходиться с тем временем, кото­рое нам отпущено. Как же связаны все эти соображения с будущим либерализма?

Я перехожу, таким образом, к четвёртому пункту своего доклада.

Убеждение, что каждая человеческая жизнь имеет ценность, не является универсаль­ным. Есть культуры, и мы их знаем, где зем­ная жизнь человека значит не так уж много. Самый яркий пример этого террористы-ка­микадзе, которые верят, что настоящая жизнь начинается только после смерти, ес­ли они взорвут сами себя и лишат жизни как можно больше людей. Скажу поэтому несколько слов о взаимоотношении рели­гии и политики.

Либерализм, атеизм и агностицизм — это не одно и то же. Либерализм последова­тельно выступает за отделение церкви от государства, а политики от религии. Госу­дарство не должно посягать на души граж­дан, а церковь на плоть верующих. С моей точки зрения, именно в этом суть либераль­ного секуляризма. Любая религия, призна­ющая такое отделение, в том числе и неко­торые формы ислама, безусловно, может мирно сосуществовать с идеями либерализ­ма. Я убеждён в этом. И второй пункт в этой связи. Христианская религия вовсе не предполагает, что земное существование не имеет смысла. Христианин, поскольку он верит в загробную жизнь, обязан прожить земную жизнь наилучшим образом, а не тратить впустую время. И добавлю ещё од­но замечание, касающееся термина «муче­ничество».

Как известно, некоторые мусульмане чтят террористов-камикадзе как мучеников, что не имеет ничего общего с пониманием му­ченичества в иудео-христианской тради­ции. Согласно которой мученик всегда яв­ляется жертвой и никогда — активно дейст­вующим лицом. Поэтому, когда идет речь о фанатизме террористов, противостоять ему действительно очень трудно, ибо либе­ральная демократия имеет один недоста­ток — она не готова рисковать жизнью лю­дей. Каждый имеет право жертвовать со­бой ради дела, которое он считает справед­ливым, говорил Карл Поппер, но никто не имеет права жертвовать другими ради идеа­ла или побуждать их к тому, чтобы они жертвовали собой.

Эта идея нашла своё воплощение на Западе и в области вооружения, в крылатой раке­те, поражающей цель самостоятельно, в от­личие от террориста, привязывающего взрывчатку к своему телу.

То есть средства, которыми пользуются ли­беральная демократия и террористы-камикадзе, с этой точки зрения характеризуют­ся фундаментальной асимметрией. С одной стороны, оружие свободной демократии в техническом отношении превосходит ору­жие террористов, а с другой — террористы имеют преимущество, так как у них нет моральных барьеров, которые бы ограничи­вали свободу их действий. Эта проблема широко обсуждалась в последнее время в Германии, когда осенью 2002 года во Франкфурте был похищен и убит одиннад­цатилетний мальчик. Преступник тогда был арестован, и полиция полагала, что мальчик еще жив. Но чтобы узнать его местонахождения, заместитель начальника полиции города Франкфурта пригрозил преступнику, что в присутствии врача его будут пытать. После чего преступник признался, что мальчик мертв. А против заместителя начальника полиции было заведено дело.

Вопрос: можно ли угрожать преступнику применением пытки? И вообще, какие способы применимы в борьбе с терроризмом по­сле 11 сентября. В Америке считают, что применение пыток можно разрешить в тех случаях, когда необхо­димо предотвратить надви­гающуюся катастрофу. То есть имеется в виду, напри­мер, следующая исключительная ситуация. Полиция арестовала террориста, ко­торый знает местонахождение ядерного заряда, размещенного в большом городе. Один из известных американских юристов-либералов, который рабо­тает в Гарвардском университете, полагает, что в таком случае полиция может приме­нить насилие, чтобы спасти жизнь множе­ства невинных людей.

Для меня лично здесь важен следующий мо­мент. В условиях свободной демократии необходимо всегда добросовестно проверять, не будут ли использованы при этом методы её врагов. В крайних ситуациях, возможно, без этого нельзя обойтись, но опыт показывает, что любое исключение быстро стано­вится распространённым исключением, а из распространённых исключений возни­кают правила. И, в конце концов, фунда­мент свободы оказывается поколеблен­ным, поскольку государство само становит­ся государством террора.

Так мы переходим к еще одной проблеме — внутренней стабильности демократий.

Свободная демократия, с исторической точки зрения, довольно молодое явление. Она получила широкое распространение в Западной Европе лишь после второй миро­вой войны, а в Восточной Европе — после 1989 года. До этого было лишь две страны, имевших перманентную традицию либера­лизма: Великобритания и США. В XX веке два этих государства внесли решающий вклад в защиту демократии от её врагов. Исайе Берлину, английскому философу и самому видному специалисту по истории либерализма, принадлежит следующее наблюдение: приверженцами либерализма являются, как правило, люди, в течение длительного времени проживавшие на определённой территории, где не было войн. Либерализм, по мнению Берлина, является английским изобретением, поскольку Анг­лия долгое время не была объектом агрес­сии, а народы, которые постоянно станови­лись жертвами погромов и агрессии, неиз­бежно воспринимали эту идею более скеп­тически.

Свободная демократия после 1945 года смогла укрепиться в Западной Европе бла­годаря тому, что там воцарился мир, кото­рый удалось сохранить, несмотря на холод­ную войну. Стабильность демократии пред­полагает наличие либеральной традиции. В Европе и Северной Америке ее характер­ной чертой вначале был конституционный либерализм, и именно этим они отлича­лись от других стран мира. Это можно сформулировать и другими словами: власть права возникла там раньше, чем власть на­рода, и независимые судьи действовали уже тогда, когда еще не было свободных выбо­ров и референдумов. То есть сначала, с юридической точки зрения, возникло пра­вовое государство и только потом — совре­менная демократия. В большинстве случаев мы наблюдаем именно такую тенденцию.

Итак, если возможен либерализм без демо­кратии, то тогда, очевидно, возможна и демократия без либерализма. Термин «нели­беральные демократии» ввёл в западную культуру американский журналист Фарид 3акария. В 1997 году он писал, что в стра­нах Средней Азии (речь шла, в частности, о Казахстане и Киргизии) проводятся выбо­ры, и они считаются свободными и спра­ведливыми. Но в результате этих выборов возникают сильная исполнительная власть, слабая представительная власть, слабая судебная власть, и к тому же эти выборы обес­печивают лишь незначительные экономические права граждан.

Если же мы посмотрим на исламский мир за пределами бывшего СССР, начиная с палестинской автономии и кончая Пакистаном, то увидим, что и в этих странах демократия открыла путь теократической поли­тике, в результате которой было прервано развитие традиции толерантности и свет­скости

Допустим, что завтра в таких исламских го­сударствах, как Тунис, Марокко, Египет или в некоторых странах Персидского залива прошли бы выборы. Кто пришел бы там к власти? Я думаю, что к власти, несомненно, пришли бы режимы еще менее либераль­ные, чем те, которые существуют сегодня. Хотя отнюдь не считаю их либеральными. Но большинство всегда ведет себя деспо­тично, тем более в условиях демократии, подавляющей этнические и религиозные меньшинства.

Либерализм невозможно ввести по указу, говорил Исайя Берлин, либеральная идея должна созреть, и это длительный процесс. И, тем не менее, я оптимист в отношении либерализма в исламских странах. Приведу в качестве примера Иран, где всё большее число граждан подвергают сегодня сомне­нию вмешательство авторитарной власти во все сферы своей жизни. Да и население страны в целом уже не монолитно. Это дает основание для надежды. Надежды на то, что в долгосрочной перспективе в странах Персидского залива возможна смена режи­ма, возможен больший плюрализм мнений и большая свобода.

И, наконец, последний пункт, который представляется мне чрезвычайно важным, когда мы говорим о будущем либерализма: либерализм как модус жизни.

Либерализм, как я его понимаю, не имеет ничего общего с равнодушием, свобода — это не нечто абстрактное, она принимает конкретные формы, благодаря готовности конкретных людей занимать конкретную позицию и в случае необходимости защи­щать ее, даже при наличии давления со сто­роны большинства. Самая большая опас­ность для демократии — не опасность, иду­щая извне, а опасность, идущая изнутри — конформизм, а точнее говоря, просто тру­сость. Отцы либерализма, начиная с Джона Локка и кончая де Токвилем, постоянно об­ращали внимание на эту опасность. Страх человека перед тем, что он окажется в изо­ляции, неизбежно превращается в тира­нию общественного мнения. В современ­ной Германии это называют «раскручива­нием спирали молчания»: когда спектр мне­ний, высказываемых публично, сужается, и люди всё в меньшей степени готовы свои мнения высказывать.

Выстоит ли свободная демократия? На мой взгляд, это зависит от того, будем ли мы противостоять давлению, чтобы не стать конформистами. То есть, будет ли у нас достаточно мужества, чтобы защищать свои позиции. Именно в этом я вижу благородную задачу Московской школы политичес­ких исследований.

Антон Певзнер. Модель для строительства «мира». 1946