Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

ХХI век: вызовы и угрозы

Концепция

Дискуссия

Свобода и культура

Новые практики и институты

Личный опыт

Идеи и понятия

Из зарубежных изданий

Из зарубежных изданий

Наш архив

Nota bene

№ 26 (3) 2003

Россия между Европой и Америкой

Доминик Моизи, заместитель директора Института международных отношений (Франция)

При анализе современных мировых про­блем радует меня очень немногое. К че­му не обратись, появляется чувство не­уверенности. Ситуации, которые были привычными и понятными, внезапно стали невероятно трудными для объяснения. Вчера мы жили в мире, который был, скорее, чер­но-белым. Сегодня, похоже, он окрасился в различные оттенки серого.

Что касается России, то десять лет назад мы спорили, будут ли для нее в этот революционный момент по-прежнему иметь определяющее значение столкновения западников и славянофилов. Сегодня у меня нет сомнений, какой путь выбрала Россия. Только вот Запада, о котором раньше спо­рили, больше не существует! Поэтому сейчас — впервые после 1945 года — имеет смысл спросить: не возникла ли опас­ность раскола Запада на две части — американскую и европейскую? А это имеет фундаментальные последствия и для России. Должна ли Россия выбирать одну сторону Запада в противовес другой? Либо она может стать мостом между ними? Или надо как-то комбинировать эти подходы? Но тогда, как сесть между двумя стульями? Делая шаги то к Ев­ропе, то к Америке, Россия рискует стать жертвой, как соб­ственных внутренних противоречий, так и противоречий между двумя версиями Запада.

Несколько дней назад я был в Вашингтоне на семинаре, по­священном состоянию современно мира. Там были не только американцы, но и европейцы, азиаты, представители Ближнего Востока. Тем не менее, в дискуссиях по всем вопросам повестки дня, естественно, доминировали аме­риканцы. Значение Европы как предмета обсуждения сильно уменьшилось: это для нас Европа расширяется, для аме­риканцев она сокращается. Европа становится больше географически, количественно, но ее становится качественно меньше и для американцев, и для остального мира. Американцы сегодня обеспокоены терроризмом, как мы вчера были обеспокоены коммунизмом. Они смотрят на Азию со смешанными чувствами амбициозности и некоторой не­уверенности — как на вероятного будущего соперника. А от терроризма до Азии совсем недалеко! В представлении европейцев, разумеется...

Что более всего беспокоит меня в этой ситуации? Американ­цы сейчас имеют стратегическое видение мира, которое не нравится европейцам. А сами европейцы при этом пребыва­ют на пике кризиса своей идентичности. Они не знают сво­их географических границ. Не знают, какие институты по­надобятся им завтра. То есть кризис идентичности усугубляется кризисом легитимности. А вот амери­канцев все это, по большому счету, не волну­ет. Противоречие не только в том, что у Аме­рики есть стратегия, а у Европы нет: евро­пейцев беспокоит то, что делают американ­цы; в то время как американцам все равно, что делает Европа.

Как мы дошли до жизни такой? Одна из главных причин — эволюция России. Мы существовали как единый Запад потому, что было такое «нечто», как Советский Союз. И весьма успешно определяли нашу идентич­ность в негативном ключе: мы знали, кто мы, потому что понимали, кем не хотим быть. Мы не хотели быть такими, как Советский Союз — ни по демократическим, ни по экономическим соображениям. Когда же СССР рухнул, и появилась Россия, со­вершенно иначе позиционированная в международных отношениях, мы должны были определить себя в позитивном ключе. И я должен сказать, что за последние де­сять лет нам не удалось это сделать. Чтобы понять, почему Запад перестал быть внят­ным, надо иметь в виду две исторические даты: 9 ноября 1989 (падение Берлинской стены) и 11 сентября 2001 (атака на Нью­-Йорк и Вашингтон). В результате этих двух событий Америку и Европу стали меньше объединять интересы и больше разделять эмоции. Во-первых, исчезла советская угро­за, а во-вторых, Америка вступила в войну,­ а Европа нет. Не говоря уже о том, что меж­ду этими двумя датами развернулся мощ­ный процесс глобализации, который вос­принимается как процесс американизации мира. Потому-то в последние несколько лет мы видим, что глобализация спотыкается и растет антиглобалистское движение.

Таким образом, два Запада разделены эмо­циями, а также методами и видением. Что касается методов, то сегодня везде стало го­раздо больше Америки, чем когда-либо. Больше Америки в мире — и меньше Европы в Америке и в мире. Того, к чему многие привыкли, больше нет, и, возможно, уже не будет. Все мы — свидетели роста Американской империи. В каком-то смысле Америка всегда была империей, но без имперской во­ли. Сегодня она уже не отказывается быть империей; Американская империя стано­вится империалистической. Американцы беспокоятся о своей уникальной роли и мо­щи в мире.

Ее новая роль сформирована сочетанием особых обстоятельств и людей. В Америке сейчас доминирует альянс нестандартной личности президента Буша-младшего, религиозного наследия президента Картера и идеологического наследия президента Рейгана. И этот альянс взял верх в ситуации, ког­да Америку объединил шок 11 сентября. Внезапно нам явилась империя, главной целью которой является защита себя от окружающего мира — путем изменения этого мира.

И здесь кроется главное противоречие! Еще вчера Запад был объединен против со­ветской угрозы, стремясь, говоря глобаль­но, к сохранению status quo. В этом был смысл доктрины сдерживания: сохранить мир таким, каков он есть, пока Советский Союз не рухнет под грузом своих собствен­ных противоречий. Ну а СССР был ревизи­онистом, стремящимся к изменению мира. Отсюда и знаменитая советская доктрина времен холодной войны: «Что мое — то мое, что твое — предмет переговоров».

Сегодня же ситуация полностью изменилась. Ранее единый Запад разделился на две части. Одна из них укрепилась в результате крушения Советского Союза — это Соеди­ненные Штаты, которые стали теперь в свою очередь ревизионистской силой и хо­тят изменить мир, чтобы защитить себя от него. И другая часть — Европа, которая, как вчера весь Запад, хочет сохранить status quo. Фактически, мы находимся между фрустрацией и удовлетворением. Это — глав­ное противоречие Европы.

Итак, с одной стороны мы имеем Америку, на пике своего могущества осознавшую свою уязвимость. С другой стороны — Евро­пу, не понимающую, чего она хочет и не желающую платить за то, чем она хотела бы быть. Противоречие Европы в том, что она хотела бы иметь многополярный мир, где есть американская, китайская, российская — и европейская! — мощь; хотела бы быть, иг­рать роль в таком мире — но при этом глубо­ко расколота по вопросу о том, как добиться этой роли, и не хочет за нее платить. Сущностное противоречие! Мы имеем амбиции глобальной сверхдержавы, но ведем себя (а втайне и мечтаем быть такими), как большая Швейцария. Мы хотим быть богатыми, процветающими, самодостаточными — и по большей части не интересоваться окружающей действительностью. Проблема в том, как жить с этим противоречием.

Министр обороны США Дональд Рамсфелд ввел еще одно разделение, существующее якобы внутри самой Европы. По его мне­нию, есть «новая» Европа, поддерживаю­щая США, динамичная и современная. Это Польша и другие новые страны, а также ее старый верный союзник Великобритания. И есть «старая» Европа, объединенная во­круг Франции и Германии — коалиция эгоистичных и ненадежных государств. Эта схема полностью искусственна, поскольку построена по одному критерию — поддерж­ка Вашингтона. Полностью поддержива­ешь — значит, «новая» Европа, пытаешься быть автономным — «старая».

На самом же деле, реальность в том, что Ев­ропа с каждым днем становится все более ощутимой реальностью. У нас есть общая валюта, нам не нужны паспорта для путешествий. Но при всем том единство Европы — это еще только проект. Сейчас мы боремся за Европейскую Конституцию, и за несколь­ко месяцев до конечной даты, когда она должна быть принята, еще не знаем, что бу­дет решено. Мы знаем, что нашли ответ на один из трех главных вызовов, с которыми столкнулась Европа: мы решили расширять­ся. Но при этом не ответили на более важ­ный вопрос: а чем мы пытаемся стать? Но­вые страны, вступающие в ЕС, входят в Ев­ропу, которая таинственна не только для них, но и для нас. Ведь Европа 15-и фактиче­ски не работает, а Европа 25-и?!

Необходимо что-то делать на трех уровнях. Европа должна стать более федералист­ской — но этот тезис не находит поддержки в таких странах, как Великобритания, и в новых демократиях, вроде Польши. Они не хотят приносить в жертву свой суверени­тет, который совсем недавно восстановили после полувекового господства СССР. Да­лее, есть различия между большими страна­ми «Клуба трех» (Франция, Германия, Вели­кобритания) — плюс Италия, Испания и Польша — и всеми остальными. И третий уровень — различие в отношениях с Ва­шингтоном Лондона и Мадрида, с одной стороны, и Парижа и Берлина — с другой. Сейчас мы видим, что война в Ираке пока­зала отсутствие Европы: правительства не находят общего языка, тогда как люди действуют сообща во всех стра­нах. Огромные антивоен­ные демонстрации прохо­дили по всей Европе — от Варшавы до Мадрида и Лондона. Европейцы спон­танно выступили против войны; многие — против Бу­ша; немало — против Америки. И опять мы видим, евро­пейцы определили себя негативно; показа­ли, чего они НЕ хотят. А европейские пра­вительства разделились: 14 правительств поддержали американскую войну, а 11 вы­ступили против нее. Таким образом, перед нами поразительный контраст двух реаль­ностей — реальности общества и реальности правительств.

Что это значит для России? Единого Запада больше нет, он не знает, чем является; у не­го нет общих методов политического дей­ствия. Европа сейчас обречена быть сугубо гражданским сообществом — и надолго. Америка же имеет весь набор инструмен­тов власти — как жестких, так и мягких, от силового действия до уговоров. В послед­ние несколько месяцев мы были свидетеля­ми революции не только в военной техно­логии, но и в идеологии.

Американцы к собственному удивлению об­наружили, что их методы работают! Араб­ский мир ошарашен и не может до конца понять, как случилось, что Багдад сдался всего за два с половиной дня. Ведь, скажем, в Ливане в 1982 году гораздо более слабые палестинцы сопротивлялись превосходя­щим силам израильтян почти три месяца. А тут Ирак, одна из самых больших арабских стран, рухнул, как карточный домик — не только потому, что никто не хотел умирать за Саддама, но и из-за колоссального воен­ного превосходства американцев. Сейчас во всем мире только они могут вести такие войны. И это возлагает огромную ответст­венность на них — и составляет огромную проблему для остального мира.

Но вернемся к России. Вчера, когда кто-то говорил, что «Россия хочет вернуться в Европу» или «стать частью Запада», то смысл такого утверждения был ясен: Россия хочет иметь верховенство права, капиталистиче­скую экономику открытого рынка; она возвращается в Европу, частью которой была всегда, пока ее искусственно не отрезали от Европы события политической истории ХХ века. Теперь же Россия, насколько я по­нимаю, стоит перед другим выбором.

Россияне могут сказать: для нас сейчас важ­нее всего саморазвитие наших граждан, а потому от Европы нам требуются правила игры, которые позволили европейцам примириться со своей историей и с самими со­бой. Модель, благодаря которой можно достичь благополучия, и есть Европа. Мы боль­ше не хотим быть сверхдержавой в традици­онном смысле; во всяком случае, не можем конкурировать с Соединенными Штатами, поскольку они слишком далеко ушли, и в ближайшие десятилетия их не догнать. Сле­довательно, давайте выстраивать отноше­ния и изучать европейскую социально-поли­тическую модель. За последние 40 лет там была выработана уникальная модель разде­ления суверенитета, его изобрели заново.

Это одна из возможностей — выбор европей­ского пути, приоритет «мягкой» власти над «твердой», во имя благополучия и самораз­вития российских граждан. Но другие могут возразить: это невозможно. У нас огромная страна с великими традициями, мы — Рос­сия. Посмотрите на нашу географию, исто­рию! Для нас европейский путь неприемлем. Да, мы не можем конкурировать с Америкой, но сегодня эта сила остается реальностью, и мы на российской земле тоже сталкиваемся с вызовами, которые требуют военных реше­ний. Мы должны понимать власть в амери­канском смысле. Хотя географически мы, скорее, европейцы, но американская модель подходит для нас больше. Гибкость, дина­мизм, индивидуализм — американские спосо­бы справляться с современностью — для нас. Европа становится сонным музеем, и мы должны иметь больше амбиций, если хотим играть роль на мировой сцене.

Но есть и третья проблема, которая заклю­чается в том, что, какой бы выбор Россия не сделала, она недостаточно «квалифицирова­на», недостаточно демократична, недоста­точно цивилизована в отношениях между государством и гражданами. Или, другими словами, недостаточно нормальна, чтобы соответствовать европейскому пониманию политики. Когда верховенство права действительно определяет отношения граждани­на с государством; когда гражданин чувству­ет, что его защищает армия и милиция; ког­да все без исключения выполняют свои за­конные обязанности. Возможно, это лож­ный выбор, и Россия не должна выбирать ни одну из названных выше моделей?

Существует глубокое противоречие между дипломатическим выбором, который дела­ет Россия, и выбором, который должны сделать гражданское общество, экономиче­ские силы, вообще россияне. В каком-то смысле Россия в результате иракской вой­ны приобрела кое-что у каждой из сторон. Она выступала против войны, но осталась в дружеских отношениях с США. Вспомним знаменитую фразу Кондолизы Райс, совет­ника президента США по национальной бе­зопасности, сказанную ею после войны: «Наказать Францию, игнорировать Герма­нию, простить Россию». Но, возможно, Россию простили по ошибке, на самом же деле у нее просто не было политики! По­этому она, заявляя о поддержке франко-гер­манского союза, одновременно намекала американцам: «Не принимайте слишком всерьез то, что мы говорим». И американ­цы это прекрасно поняли. То есть Россия получила выгоду от двойственности своей позиции, а Франция заплатила за исклю­чительную ясность своей политики.

России еще предстоит сделать выбор. Мне бы хотелось видеть ее неким мостом между Европой и Америкой. Несмотря на свое не­ совершенство, несмотря на то, что Россия пока не соответствует требованиям как ев­ропейской, так и американской моделей, она может дать многое обеим сторонам. Возможно, это слишком оптимистичное видение мира, однако, даже если дела пой­дут иначе, Россия может сыграть важную роль в новом самоопределении Запада. И я глубоко убежден, что, выбирая между цен­ностями географии и географией ценнос­тей, надо выбирать географию ценностей. Именно это объединяет нас. Именно по­этому десять лет назад была создана ваша Школа. И именно поэтому все мы сегодня здесь.

Перевел с английского Юрий Гиренко

Биренайс Эббот. Мост Джорджа Вашингтона. 1936