Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

ХХI век: вызовы и угрозы

Концепция

Дискуссия

Свобода и культура

Новые практики и институты

Личный опыт

Идеи и понятия

Из зарубежных изданий

Из зарубежных изданий

Наш архив

Nota bene

№ 26 (3) 2003

Ближневосточная демократия и новые миссионеры*

Адам Гарфинкл, главный редактор журнала «National Interest»

Развернувшиеся в Соединенных Штатах дебаты по поводу судьбы Ирака после Саддама Хусейна столкнули между собой сторонни­ков демократии (большинство из которых придерживается «не­оконсервативных» взглядов) и прагматиков (в основном «реа­листов» по убеждению). Многие представители последнего ла­геря, подобно Генри Киссинджеру, поддерживают свержение саддамовского режима, но осуждают затянувшуюся и масштабную оккупацию союзническими силами арабской столицы, а также попытки навязать демо­кратию людям, которые ее не знают или не хотят знать. По их мнению, американское давление, подталкивающее авторитарные режимы арабских стран если и не к подлинной демократии, то хотя бы к более передовым формам правления, следует считать вполне обоснованным. Однако осуществляться оно должно благоразумно, поскольку перебор и торопливость могут привести к негативной для США реакции.

В частности, обосновывая распространение терроризма среди тех слоев, ко­торым не удалось укорениться в быстро меняющемся социуме, специалисты ссылаются на историю модернизации Запада и наши знания о современном исламе. Биографии современных исламских террористов свидетельствуют, что в основном это хорошо образованные и европеизированные молодые лю­ди, оказавшиеся на периферии традиционных обществ. Начните в подобных обществах стремительно насаждать такие идеи, как либеральная демократия и глобальный рынок, и в результате, вне всякого сомнения, получите нарастание хаоса и дальнейшее распространение терроризма.

«Реалисты» выступают за усовершенствование иракской политической систе­мы, даже если конечный результат будет далек от демократического идеала; по их мнению, чем более широкое распространение получит подобная прак­тика — тем лучше. Они также признают, что присутствие в Ираке международ­ных сил, возглавляемых США, может оказаться необходимым в течение мно­гих месяцев; приверженцы этого взгляда далеки от того, чтобы сначала устра­ивать инспекции и бомбардировки, а затем переложить бремя строительства нового государства на чужие плечи. Вместе с тем «реалисты» стараются мини­мизировать американское вмешательство в регионе, поскольку Соединенные Штаты и без того перегружены наследием европейского колониализма и многовекового конфликта между христианами и мусульманами.

Сторонники демократизации, напротив, полагают, что США следует продвигать и даже навязывать либеральную демократию своим противникам на Ближнем Востоке, а так же, как думают некоторые, авторитарным «друзь­ям» Америки. Такой курс необходим, ибо позволяет уничтожить сами ис­точники фрустрации и возмущения, с которых берет начало массовый тер­роризм. (Одного только искоренения бедности, по их мнению, явно недо­статочно, так как она постоянно воспроизводится экономической логикой автократии.)

Далее, последователи подобных взглядов уверены, что такая политика США опирается на убедительные исторические прецеденты — оккупацию Японии и Германии после второй мировой войны. Основываясь на этих примерах, они полагают, что демократизация Ирака перекинется и на другие арабские госу­дарства, а также на Иран. Сторонники демократизации верят, что продви­жение демократии с 1776 года является главной американской миссией, при­обретающей все большую важность с возрастанием могущества США.

Эти устремления не отличаются новизной. Первые инициативы по широкому сотрудничеству с арабским миром исходили вовсе не от американского прави­тельства, а от христианских миссионеров. Они ставили перед собой благород­ные цели, и некоторые их достижения — например, американские универси­теты в Каире и Бейруте, — сохраняются и поныне. Но при этом миссионеры почти никого не обратили, а люди, на которых была нацелена их проповедь, отвергали основную предпосылку их духовного рвения — убеждение в том, что ислам является ложной религией и что порожденная им цивилизация в срав­нении с христианским Западом — несовершенна.

Современные приверженцы демократизации идут по стопам миссионеров прошлого. В самом деле, сходство налицо, за исключением двух вещей. Во-первых, Евангелие теперь превратилось в «социальное евангелие», в глубоко секуляризованную версию либерального кредо, в благую весть о распростра­нении американского успеха на весь мир. Во-вторых, в XIX веке гнев оскорб­ленных мусульман не мог пересечь океан, а теперь это стало возможным.

Какую позицию в данных дебатах занимает администрация Буша? Казалось, в своей речи в Вест-Пойнте 1 июля 2002 года президент поддержал сторон­ников демократизации. Однако позже государственный департамент начал высказываться более осторожно. В своих замечаниях от 26 февраля нынеш­него года президент пообещал, что войска США покинут Ирак, как только это станет возможно, что, пожалуй, нельзя считать намерением человека, который собирается реформировать до основания всю политическую куль­туру.

Если администрация продолжит настаивать на всеобъемлющей и стремитель­ной демократизации, это, скорее всего, приведет к наихудшему из возможных результатов: к провалу такой политики и дискредитации всех последующих попыток подобного рода.

Демократический подход к борьбе с терроризмом порождает множество про­блем, но наиболее серьезная обусловлена сложностями его практической реа­лизации. Мусульманские, особенно арабские, культуры не настолько податли­вы, чтобы в течение одного или двух поколений мы смогли превратить их в либеральные демократии. В мусульманском мире существует лишь несколько подлинных демократий (наиболее зрелая из которых турецкая), в арабском мире — ни одной. И это далеко не случайно. Арабским обществам в той или иной степени не хватает трех необходимых для демократии элементов: веры в то, что источник политической власти содержится внутри самого общества; понятия о правлении большинства; допущения равенства всех граждан перед законом. Если отсутствует первый из указанных элементов, то идея плюрализ­ма (и, следовательно, легитимности «лояльной оппозиции») теряет всякую состоятельность. Без второй составляющей невозможно использовать выбо­ры в качестве средства для формирования правительства. Наконец, без треть­его государство не может быть ни свободным, ни либеральным в западном по­нимании этих терминов.

Есть два принципиальных подхода к политической власти: в ней можно ви­деть явление, обладающее внутренней природой {«власть народа, для наро­да и от имени народа»}, или же искать ее истоки в чем-то высшем — в Боге или ином верховном начале, лежащем за пределами общества. Сложившая­ся в XVII веке концепция общественного договора воплощает в себе первое понимание, но исламская цивилизация никогда не признавала какую-либо общественную природу власти. Ислам — религия божественного открове­ния, и мусульманская политическая культура более тринадцати веков полно­стью соответствовала этому принципу. Поскольку, будучи божественной по своей сути, власть не может быть оспорена, политический плюрализм лиша­ется всякого смысла. Терпимость к другим социальным или политическим убеждениям в подобном контексте приравнивается к ереси, толерантность же по отношению к иным религиозным верованиям расценивается не как признание спорности истины, а как проявление великодушия со стороны мусульман.

Концепция политического руководства проистекает именно из этих предпо­сылок. Лидер провозглашает и утверждает закон Божий, а так как существует лишь один Господь и один закон, то, следовательно, возможна лишь одна по­литическая структура и единственный лидер. Подотчетность здесь не демо­кратическая в западном процедурном понимании, а органическая; это подот­четность религиозному сообществу. Даже в нынешнюю секулярную эпоху арабское правительство, будь оно ваххабитским, как в Саудовской Аравии, или социалистическим, как в Ливийской Джамахирии, легитимно только в том случае, если его политика соответствует априорной истине. Оппозиция, которая отрицает эту априорную истину, по определению не может быть лояль­ной. Типичный араб ориентирован на идеал общественного единоверия, ко­торый резко контрастирует с западным акцентом на наличие конкурирую­щих, но взаимно терпимых политических фракций. Западной политике при­сущ контролируемый конфликт, в то время как арабы склонны считать, что любые конфликты разрушительны для общества, выводя отсюда диктат боль­шинства.

Но если истина скрыта внутри самого общества, а людям свойственно оши­баться, то политическая жизнь будет состоять из сплошных проб и ошибок. Ес­ли руководитель не способен апеллировать к авторитету несомненной априор­ной истины, следовательно, выбор пути становится уделом масс. Уроженцы За­пада воспринимают это как должное, но большинство арабов — нет.

На протяжении тысячелетия основная часть населения Ближнего Востока жила в небольших деревнях, устроенных в соответствии с клановыми или пле­менными принципами. Они жили в мире, таящем множество опасностей, и потому уделяли исключительное внимание предотвращению конфликтов вну­три своего социума. Всякое управление здесь неизменно предполагало поиск консенсуса. Власть, обычно централизованная и наследственная, вела откры­тые переговоры с наиболее влиятельной частью мужского населения, пред­ставляющей основные ветви клана; в ходе этого процесса обсуждались насущ­ные проблемы, достигались компромиссы и взаимопонимание, а в ответ каждый клялся в личной верности вождю. Эта методология была усвоена и обоже­ствлена исламом; в соответствии с ней лидер занимал свой пост благодаря консенсусу среди старейшин (ijma) и оставался у власти с согласия общества (umma).

Рассмотрим теперь с учетом сказанного идею о том, что набравший на выбо­рах 54 процента голосов должен получить 100 процентов власти, в то время как обладатель оставшихся 46 процентов не получает ничего. Сторонникам консенсуса такое положение кажется не только нелогичным, но и опасным — это пролог гражданской смуты. Поэтому когда Хафез Асад получал на выборах 98,5 процента голосов (что нам казалось противоестественным) это ничуть не удивляло типичного сирийца. В историческом смысле заслуживает внима­ния и тот факт, что консенсуальные формы принятия решений всегда были более распространенными, нежели демократические. Кроме того, принятие решений путем консенсуса отнюдь не равнозначно тирании или деспотизму. Традиционно арабские и мусульманские системы правления были патриар­хальными и авторитарными, но вместе с тем они основывались на законе, до определенной степени предполагали участие народа и рассматривались в ка­честве вполне легитимных большинством подданных.

И, наконец, проблема равенства перед законом. Идея юридического равно­правия всех граждан противоречит практически всем традиционным установ­лениям ислама. В исламском мире мужчины «более равноправны» по сравне­нию с женщинами, так же, как образованные — по сравнению с неграмотны­ми, знатные — по сравнению с простолюдинами, благочестивые — по срав­нению с безбожниками, пожилые — по сравнению с молодыми. Большинству арабов кажется абсурдным представление, что голос двадцатидвухлетней не­грамотной крестьянки может приравниваться к голосу семидесятилетнего старика. Презумпцию естественной иерархии в обществе нельзя считать ни устаревшей, ни смехотворной; в конце концов, она не так уж давно действовала и на Западе.

Итак, «арабская демократия» — бесспорный оксиморон? Разумеется, нет. Времена меняются. Иные культуры вовсе не обязательно подвергать вестер­низации, чтобы они стали демократическими; ссылаться на превосходство, обеспеченное людям Запада Реформацией и Ренессансом, а потом сетовать на культурную безнадежность всех остальных — это историцистская безвку­сица. В арабском сознании или морали нет ничего «неправильного», а внут­ри ислама, безусловно, существуют теологические и культурные предпосыл­ки для демократии — и решись кто-либо воспользоваться ими, они окажутся отнюдь не мелкими или туманными. Некоторые даже идут на это: таковы истинные арабские демократы, кому необходима наша поддержка. Конечно, учитывая явную опасность для Запада нынешнего status quo, сложившегося в арабском мире, мы просто не можем сидеть, сложа руки. Проблема, однако, в том, что в силу разнообразных исторических причин там слишком мало демократов, а для восприятия внешней помощи требуется неподдельная заин­тересованность в ней со стороны местного населения. Навязать демократию арабам прежде, чем они захотят и будут к ней готовы, означает усугубить их страх перед неудачей и усилить противостояние Западу — что нам, напротив, всеми силами необходимо минимизировать. Патологии арабского мира — од­на из ключевых проблем нашего времени. Здесь не существует быстрых решений, и, в конечном счете, инициатива должна исходить от самих арабов. Запад может помочь в этом деле; но он не в состоянии принудить к нему.

Перевела с английского Дарья Захарова

Руди Шилль. Путь чужого. 1980/81