Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

ХХI век: вызовы и угрозы

Концепция

Дискуссия

Свобода и культура

Новые практики и институты

Личный опыт

Идеи и понятия

Из зарубежных изданий

Из зарубежных изданий

Наш архив

Nota bene

№ 26 (3) 2003

Наша нынешняя неудовлетворенность

Крейн Бринтон

Публикуя отрывок из книги известного американского историка Крейна Бринтона (1898 — 1968) «Истоки западного образа мысли», хочется обратить внимание на два обстоятельства: Во-первых, на то, что эта книга была написана в начале 60-х годов прошлого века, то есть во времена холодной войны между Советским Союзом и США, когда многие считали, что она «загонит. Запад, по выражению автора, в чуждое его традициям регламентированное общество». Если учесть, что любая война действительно ведет к ограничению свободы. Однако этого не произошло.

Историк верил, что Соединенные Штаты и Россия и это второе обстоятельство, почему публикуется этот отрывок лишь «временно стали воплощениями тех противоположностей, которые создавали в жизни Запада столь характерную для него напряженность», то есть ту напряженность, которая обусловлена развитием демократии.

В ближайшее время у читателя появится возможность познакомиться с этой книгой: Она выходит в издательстве Московской школы политических исследований

В очень общей форме и со всеми оговорками, обычными для всякого обобщения, можно сказать, что и Соединенные Шта­ты, и Россия временно стали своего рода воплощениями тех противоположностей, которые в тех или иных сочетаниях друг с другом пока что неизменно создавали в жизни Запада столь характерную для него напряженность. Тем не менее, противостояние налицо и оно весьма реально, несмотря на недавно развер­нувшееся состязание на тождественных направлениях технического прогрес­са, несмотря на общность «культуры».

В целом, мы стоим за тот набор ценностей, которые в этой книге я рассматри­вал как сердцевину западной культуры, за присутствие в каждом человеке то­го начала, которое лучше всего по-прежнему обозначать старым, избитым сло­вом «свобода», хотя порой это ставит сознание в тупик и заставляет его выво­рачиваться наизнанку перед лицом реальных проблем — вроде тех, о которых говорят такие расхожие фразы, как «заставить человека быть свободным», или «ты свободен, творя добро, но раб, творя зло», или «свобода, но не произвол». Однако по сути своей это сознание отвергает правомерность таких пара­доксов. Западная традиция, главными защитниками которой стали теперь американцы, индивидуалистична — не в догматическом и даже не в идеалисти­ческом, но, тем не менее, в очень реальном смысле.

Наши шансы сохранить западные традиции и спасти их в формах, которые с полным правом можно было бы назвать демократическими, лучше, чем утверждают предсказатели скорого конца света. Ибо, если антиинтеллектуализм последних десятилетий развеял наивные чаяния добраться до рая земно­го путем совершенствования человеческой природы или просто на основе освобождения человека от дурной среды, если вместе с тем он дал нам осно­вание полагать, что демократический образ жизни действительно укоренен в наших привычках, традициях, чувствах, условных рефлексах и нашем подсо­знании, то этот строй нашей жизни может выжить и в условиях весьма суро­вой действительности. Правда, зависимость демократии от разумности чело­века, казавшаяся нашим дедам ее силой, теперь представляется нам ее слабо­стью; но, в конечном счете, демократия, вероятно, от разумности людей не за­висит. Демократический Запад выстоял две войны. А ведь предполагают, что он, с его приверженностью к разнообразию, с его недисциплинированнос­тью, с его духовной многоликостью, даже с его привычкой к комфорту, погиб­нет в единоборстве с более строгой дисциплиной, спаянностью и единодуши­ем его антидемократических врагов. Но Запад не погиб; он добился победы, несмотря на то, или, вероятно, благодаря тому, что некоторые критики счита­ли его слабостью.

Ибо то, что в свете чисто интеллектуального анализа кажется распадом, бесплодными спорами, явной неспособностью прийти к какому бы то ни было со­гласию, возможно, представляет собой просто противоречивость позиций по тем вопросам, вокруг которых мы, люди Запада, спорили гласно и яростно с того времени, когда Сократ играл роль овода в Афинах. Если логически до конца продумать все, что подразумевается под верой католиков, протестан­тов, иудеев и материалистов-марксистов, то разве не удивительно, что в обе­их мировых войнах они сражались плечом к плечу в рядах американских вооруженных сил? Можно сказать, что они верили не столько в догматы своих религий, сколько в Соединенные Штаты. Но это было бы толкованием слиш­ком логичным и потому ложным. Можно сказать, что они «верили» в религи­озную терпимость как некое положительное начало, и это, несомненно, было бы верно в отношении многих из них. Но самый правильный вывод должен состоять в том, что они просто не думали об общей проблеме религиозной терпимости, что большинство из них принимало сосуществование католи­ков, иудеев, протестантов и материалистов всех мастей как одну из данностей этой жизни, которые, подобно погоде, принимаются без рассуждений. Таким образом, добрая доля западного уклада укоренена у простых американцев не в коре головного мозга, а где-то глубже, куда не проник еще ни один физиолог. Во времена оны это место именовалось сердцем.

Так мы возвращаемся к мысли, что в свете всех знаний, накопленных для нас общественными науками, соотношение между жизнеспособностью того или иного общества и степенью существующего в нем мировоззренческого согла­сия точно определено быть не может. Существуют, похоже, убедительные сви­детельства, что очень значительное многообразие взглядов в вопросах бого­словия, метафизики, искусства, литературы и даже этики вполне может со­храняться, если воспринимать его не как возвышенный идеал терпимости, не как прогресс на основе обогащения многокрасочной палитры жизни (хотя многие интеллектуалы так именно и говорят), а как некую данность, нечто для людей нормальное. Если демократия действительно означает некое единообразие взглядов, столь противоестественное с точки зрения западных интеллектуалов, то она, демократия, обречена. Но вся история нашего образа мысли показывает, что какая-то извращенная воля и упрямство всегда помога­ли западным интеллектуалам успешно продвигаться вперед именно в услови­ях споров, и что такие споры никогда не задевали необразованных людей на­столько, чтобы нарушать общественное равновесие. Даже в наш век нет убе­дительных указаний на то, что философская тревога действительно выходит за рамки узкой прослойки, способной выражать свои мысли. Мы даже не зна­ем, правы ли представители социальной психологии, вроде Эриха Фромма, утверждающие, что нервная неустойчивость или даже неврозы настолько рас­пространены во всех слоях общества, что угрожают нашим демократическим устоям. Возможно, понятие «бегства от свободы» было непомерно раздуто.

Есть еще одно серьезное затруднение интеллектуального порядка, пренебре­гать которым сознательному демократу непозволительно. С учетом позиций современного антиинтеллектуализма и, по-видимому, следуя здравому смыслу, я предлагаю считать, что у человечества имеется значительный запас энергии и устойчивости, которых не объемлет ни одна интеллектуальная система, что наша культура обладает источниками силы, которые не затрагиваются воздей­ствием философии — или ее отсутствием... Потребность людей в логическом осмыслении своего опыта, их стремление избегать явной, вызывающей непо­следовательности, стремление не выглядеть лицемерами ни в собственных, ни в чужих глазах — очень развита. История не знает цивилизации, которой руководила бы образованная элита, убежденная, что ее система ценностей — не что иное, как притворство, лицемерие, фальшивка. В демократии не могут длительно сосуществовать неверующая образованная элита и верующие мас­сы. Не может скептическая или циничная элита создать религию для массово­го потребления.

В настоящее время наши мыслящие группы очень далеки от такого бедствен­ного положения. Но многих в их составе охватывают сомнения и недоумения, которые будут возрастать, пока интеллектуалы всерьез не возьмутся за задачу преобразования наследия, оставленного восемнадцатым столетием, получен­ного от эпохи Просвещения.

А теперь краткие итоговые замечания по поводу этой проблемы.

Демократический образ мысли сложился в восемнадцатом веке после трех столетий постоянных изменений, дошедших до своей кульминационной точ­ки в эпоху великих научных достижений Ньютона и его сподвижников. Како­вы бы ни были философские и богословские воззрения этих ученых как инди­видуумов (и по сей день, многие ученые остаются верующими христианами), как ученые они должны были пользоваться интеллектуальным методом про­движения к выводам и обобщениям, методом, целиком зависящим от наблю­даемых фактов. В конечном счете, эти факты (независимо от того, насколько регистрирующая их аппаратура превосходила своей точностью человеческие органы чувств) описывали мир чувственного опыта — именно этот мир, а не какой-либо иной. Положения, выдвигаемые в согласии с научными методами, должны соответствовать реальностям этого мира; они не должны выходить за их пределы, не должны им противоречить.

Но два общих положения в основе той демократической веры, какой она сло­жилась в восемнадцатом и девятнадцатом веках, — доктрина о природной до­бродетельности человека и учение о неумолимом, прямолинейном прогрессе и совершенствовании человека на земле — либо выходят за пределы научного отношения к истине, либо противоречат ему. Достаточно оглянуться на века, пролегающие между Фукидидом и Макиавелли, с одной стороны, и ведущими социологами нашего времени, с другой, чтобы заметить обычную для исследо­вателей поведения человека убежденность, что человек рождается для страда­ний и что, по крайней мере, в пределах известной нам истории человеческая природа мало в чем изменилась. Приложив методику естествоиспытателя к исследованию поведения Ното sapiens с самых ранних времен до середины двадцатого века (в пределах наших исторических знаний), никак нельзя будет прийти к воззрениям Кондорсе или даже Пейна и Джефферсона. С научной точки зрения, нельзя — даже в порядке грубо приблизительных суждений — принять положения о природной добродетельности и разумности человека, равно как и о постоянном совершенствовании нашей жизни на земле.

Нельзя безоговорочно следовать и другим продолжателям идей Просвещения и его «просвещенных деспотов» — нынешним технократам или «инженерам человеческих душ». Не поверите же вы, будто инженер способен разработать и с общего согласия внедрить некое общественное устройство, которое, полу­чив людей такими, какие они есть, сумеет придать их поведению утопически совершенную форму. Придется отказаться от Роберта Оуэна, Фурье и их со­временных последователей (большей частью от вдохновенных специалистов по социальной психологии). Не примите вы и доктрины о безграничных или хотя бы очень значительных возможностях изменять природу человека.

Короче говоря, демократия частично представляет собой систему суждений, которые не согласуются с истиной, утверждаемой естественными науками. Это несогласие не было бы источником тех трудностей, которые оно чинит сейчас, если бы демократ мог сказать, что его царствие не от мира сего, что подвергать его истину научной проверке так же неуместно, как проводить хи­мический анализ хлеба и вина для выяснения истинности католического уче­ния о евхаристии. Такое преодоление интеллектуального затруднения демо­крата не было бы чем-то идеальным, но все же оно вполне мыслимо. Демокра­тия может превратиться в чисто трансцендентальную религию, в рамках кото­рой вера не ослабеет от несогласуемости ее догматов с фактами земной жизни. Уже сейчас циники говорят, что, когда американец похваляется отсут­ствием в его стране классовых различий, он игнорирует факты, говорящие об обратном, закрывает глаза на реальности социальной структуры Соединен­ных Штатов, на положение в ней негров, евреев, пуэрториканцев или мекси­канцев. С другой стороны, американцам легко видеть, что основополагающие принципы марксизма, этой демократической ереси, находятся в вопиющем противоречии со всеми фактами реальной структуры советского общества. Совершенно неоспоримо, что советская «демократия» подразумевает нечто совсем иное, чем американская. Словом, демократии оказывается по силам изымать обетованный ею рай из этого мира и переносить его в мир обрядно­сти, трансцендентальной веры, символического удовлетворения человеческих потребностей при сохранении этого самого рая в качестве идеала, не за­пятнанного соприкосновением с грязной действительностью.

А возможно, мы увидим образование демократии, приемлющей несовершен­ство человеческой природы и пессимистическое мироощущение, то есть, де­мократии реалистичной. Враги демократии давно утверждают, что она при­годна только для ясной погоды, что даже для частичной реализации свобо­ды, равенства и братства она предъявляет к человеческой природе требова­ния, которые могут быть выполнены лишь в периоды мира и благоденствия. В смутные же времена, говорят они, мы нуждаемся в дисциплине, водитель­стве, солидарности, которых нельзя обеспечить, разрешая людям, хотя бы теоретически, даже в воображении, следовать их собственной личной воле. Такую дисциплину люди действительно приемлют в периоды кризисов, как это показали западные демократии во время последней войны. Большинство европейцев на редкость стойко переносили бомбежку их городов, которая выводила все гражданское население на передовые линии отнюдь не метафо­рических фронтов. В известном смысле еще более поразительное присутст­вие духа проявили во второй мировой войне американцы. К ужасу прекрас­нодушных идеалистов, они шли на войну почти не думая, что делают это ра­ди построения нового, лучшего мира, без того представления о своей роли крестоносцев, что воодушевляло их в войне 1914 — 1918 годов. Они ввязались в войну, как в неприятное, но необходимое дело, с которым они, в общем, хо­рошо справились. Они и не пытались делать вид, будто она им нравится; не собирались они и облагораживать ее. Они шли на войну реалистами, а не ци­никами. И пока что, вопреки мрачным пророчествам многих интеллектуа­лов, народы Запада не поддались массовому психозу ожидания атомной или термоядерной войны.

Собственно, тут мы можем поставить точку. Демократия идеалистическая, де­мократия верующая (в традиционном, трансцендентальном смысле религиоз­ной веры), — возможна, хотя ей было бы трудно приспособить полученное ею научное наследие с его опорой в этом мире, к вере, ориентированной на мир иной. Во всяком случае, ее богу пришлось бы добиваться каких-то весьма сложных компромиссов с психиатром. Но демократия реалистическая, демо­кратия пессимистическая, демократия, в рамках которой отдельные граждане принимали бы этику и политику с той готовностью преодолевать трудности, которая отличает хорошего фермера, хорошего врача, хорошего целителя душ — будь он священником, пастором, советником или психиатром, — такая демократия потребовала бы от своих граждан больше, чем требовала в прошлом какая-либо иная человеческая культура. При выполнении этих требова­ний она стала бы самой успешной из всех цивилизаций. И, наконец, демокра­тия циничная, демократия, граждане которой провозглашали бы одни убеж­дения, а жили бы согласно иным, — дело совершенно невозможное. Такому об­ществу долго существовать не дано. В здоровом обществе противоречия между идеальным и реальным могут разрешаться самыми различными метода­ми. Одного только нельзя делать: закрывать глаза на существование этих противоречий.

Своды амфитеатра Пуццуоли. I в. н.э.