Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

Вызовы и угрозы

Кризис

История и современность

Точка зрения

Гражданское общество

Региональный семинар

Город и горожане

Региональная и муниципальная жизнь

Зарубежный опыт

Горизонты понимания

Наш анонс

Nota bene

№ 1 (61) 2013

№ 3-4 (53) 2010

Наш анонс


Продолжаем знакомить читателя с нашими свежими изданиями, публикуя аннотации и фрагменты текста, дающие представление о книгах.

 

Купер, Роберт. Раздор между народами. Порядок и хаос в ХХI веке. Пер. с англ. яз. (Robert Cooper. The Breaking of Nations: Order and Chaos in the Twenty-First Century. London: Atlantic Books, 2003). М.: Московская школа политических исследований, 2010. — 240 с.

Дипломат и внешнеполитический теоретик, глава ведомства по внешне- и военно-политическим вопросам Совета Евросоюза Р. Купер анализирует особенности нового мирового порядка после холодной войны, исследует глобальный контекст, источники и потенциал угроз для постсовременного мира и, наконец, обосновывает европейскую концепцию нового либерального интервенционизма. Автор показывает, почему главная опасность для цивилизации исходит от досовременных и квазигосударств, где хаос, беззаконие, насилие являются идеальной средой для терроризма. Глобальную миссию постсовременных, наиболее развитых, государств Р. Купер видит в предложении общей стратегии развития и безопасности для столь неоднородного мира — pax Globalis.

 

Американский идеализм никуда не денется. Но, возможно, рано или поздно нам удастся убедить Соединенные Штаты, что демократию и свободу следует распространять с терпением и осторожностью. Военная сила редко приводит к решению. Свержение тиранов выглядит как победа, но затем начинаются сложности. Управлять другими странами — уже тяжелая задача. Реформирование их политической системы может оказаться задачей непосильной. Благонамеренный завоеватель способен даровать народу замечательную конституцию. Однако в основе всякой исправно работающей демократии лежат не только конституции и институты, но и свод неписаных правил, в соответствии с которыми армия не стремится к захвату власти, суды политически нейтральны, проигравшие на выборах не ударяются в партизаны, в обществе поддерживается определенный уровень социальной справедливости и равновесие между социальными группами, а власти предержащие правят страной во имя блага народа и держат в узде свою алчность. То или иное сочетание этих условий зависит от исторического опыта конкретной страны, в то время как правила применения военной силы существенны для каждого демократического общества.

Беда в том, что ни одно из этих условий не может быть экспортировано, навязано или преподано — даже самым благожелательным иностранным другом. Они внутренне присущи обществу или даже составляют основу общества. Предшествующий демократии общественный договор устанавливается методом проб и ошибок на протяжении столетий. Или же становится выражением политической мудрости выдающихся государственных деятелей. Для большинства стран, пожалуй, необходимо как первое, так и второе.

Вполне понятно, что Америка, страна с укорененной демократией, в гораздо меньшей степени осведомлена о тяготах общественных преобразований и полагает, что демократия естественна и легко достижима. Но ничто не отстоит дальше от истины, как уверенность в этом. И хотя каждый правитель скажет вам, что он стремится к установлению демократии, обычно он подразумевает такую систему, при которой сможет осуществить свою волю. Гораздо более важное испытание состоит в том, сможет ли правительство пережить смену власти и смогут ли получившие власть действовать сдержанно и доверять своим оппонентам в достаточной мере — так, чтобы однажды в свою очередь передать им власть. Для демократического общественного договора необходимо нечто большее, чем подпись на бумаге.

Неписаные правила, стоит им укорениться, невозможно уничтожить. «Конституции сделаны из бумаги, штыки — из стали», — говорят на Гаити. Им там виднее. Но неписаные правила сделаны из материала более прочного, чем бумага, быть может, более прочного, чем сталь. В конечном итоге они сотканы из взаимного доверия. Если доверие устойчиво, неписаные правила переживут множество бурь. Самые важные из неписаных правил относятся как раз таки к злоупотреблению доверием. Доверие необходимо как при определении конституционных основ, то есть в вопросах распределения власти и ее сдерживания, так и в отношении отдельных составляющих государственной машины. Исправно функционирующей демократии нужны госслужащие, которые даже не помышляют о том, чтобы брать взятки; офицеры, которые не думают о захвате власти; судьи, которые не уступят давлению со стороны правительства; и политики, которые не намерены подобное давление оказывать. Или по меньшей мере демократии необходимо достаточное сочетание этих элементов, чтобы система в целом могла поддерживать и развивать доверие в гражданах. Достижение этих целей — сложный, длительный процесс.

 

Моизи, Доминик. Геополитика эмоций. Как культуры страха, унижения и надежды трансформируют мир. Пер с англ. яз. (Dominique Moпsi. How Cultures of Fear, Humiliation, and Hope Are Reshaping the World. Doublday, a division of Random House, Inc., New York, 2009). — М.: Московская школа политических исследований, 2010. — 216 с.

Книга известного французского политолога предлагает оригинальный, «провокационный» взгляд на современный мир, отличный от линейной теории истории Ф. Фукуямы или концепции «столкновения цивилизаций» С. Хантингтона.

Миром управляют, по мнению автора, не рациональные идеи и нормативные принципы универсальных ценностей, а состояние самосознания, которое определяется тремя главными типами эмоций — страхом, унижением и надеждой. На условной эмоциональной карте мира в зону страха и кризиса идентичности попали США и Западная Европа, которые теряют доминирующее положение в мире. Напротив, преобладание культуры надежды, веры в лучшее будущее в ряде стран Азии обусловило их феноменальный рост. Переживание униженности, обделенности, свойственное исламскому миру, формирует его враждебность к «виновнику бед» — Западу. Россию с ее сложной историей и комбинацией всех трех типов эмоций автор относит к категории «сложных случаев» с неопределенным будущим. В предложенных в финале книги оптимистическом и пессимистическом сценариях будущего глобального мира концентрируется главный вывод: большинству стран и культур необходимо измениться, чтобы обрести надежду и преодолеть страх и унижение. Сохранение статус-кво — это путь к катастрофе.

 

Чтобы сохранить веру в себя и добиться своих целей, страны и народы, которые надеются играть значительную роль на международной арене, должны принять перемены и признать, что сохранение статус-кво недопустимо.

В знаменитом романе Джузеппе ди Лампедуза «Леопард» князь Салинас, наблюдая прибытие новых гостей на бал, описанием которого завершается книга (сцену эту прославил одноименный фильм), замечает со смесью ностальгической печали и цинизма: «Все должно измениться, чтобы все осталось по-старому»*. Я хочу сказать нечто прямо противоположное. Положение должно измениться совершенно радикально, если мы не хотим стать свидетелями впадения международного порядка в глубокое и опасное неустойчивое состояние. Национальных лидеров необходимо убедить в том, что сохранение статус-кво — это рецепт катастрофы.

Иногда такой диагноз становится вопросом самосохранения и коллективного выживания. Как я уже сказал, именно инстинкт самосохранения заставил президента де Клерка положить конец апартеиду в Южной Африке.

Большинству стран и культур необходимо измениться, чтобы сохранить надежду и преодолеть страх и унижение. В Азии, например, перемены означают уважение к верховенству права и интеграцию беднейших слоев в общественные процессы. Чтобы по-прежнему воплощать культуру надежды, Китаю и Индии нельзя допускать, чтобы экономический рост подрывался неизбежной социальной и политической нестабильностью, порожденной безнадежным стремлением сохранить статус-кво. Даже Сингапуру необходимо меняться, впустить свежий воздух и дух открытости, если он хочет оставаться привлекательным для региональной и международной элиты, что ему абсолютно необходимо.

Что касается России, она не может пассивно мириться с фатальностью «восточного деспотизма» в какой-либо форме. Русские заслуживают лучшего, и в какой-то момент должны увидеть, что их главной задачей является преодоление разрыва между качеством их художественной и литературной культуры и отсталостью политической культуры. Для России сохранение статус-кво в политике тоже гарантирует упадок.

В случае Запада самосохранение означает возврат к универсальным ценностям. Нам нравится проповедовать превосходство наших демократических моделей и уникальность нашей системы социальной защищенности по сравнению с Китаем и даже Индией. Однако применяем ли мы наши ценности на практике у себя дома? Будем смотреть на эту проблему всерьез, как бы нас это ни пугало.

Самосохранение имеет разный смысл для Америки и Европы. Для Америки — это возврат к сознанию скромности своей роли на международной арене при одновременном отказе от изоляционизма. То есть принятие того факта, что США станет всего лишь одной из «неотъемлемых стран» среди других. Это означает, что и в смысле обладания жесткой и мягкой властью Америка больше не будет единственной державой в мире.

Все это должно привести к ясным и прямым последствиям. Америке нужно научиться находить равновесие в отношениях с теми, кто является и становится равным ей, — так же, как действовала Европа на протяжении большей части своей современной истории в рамках ее системы равновесия силы. Все это, в свою очередь, подразумевает понимание и принятие культурных различий между странами. Еще довольно долго ничто в этом мире не будет происходить без Америки, однако, как никогда в прошлом, ничто в этом мире Америка не сможет сделать одна.

Чтобы сохранить верность демократической сути своей страны, американской республике необходимо принять изменение и снижение своего международного статуса. Имперское высокомерие чуть не погубило республику. Более сдержанное и честное поведение Америки за рубежом и гораздо более амбициозное в социальном и экологическом смысле поведение дома помогут восстановить международный имидж страны за счет признания того, что меньшее иногда значит большее, и что влияние и сила — не одно и то же. Иными словами, меньшая сила может означать большее влияние.

Для Европы самосохранение и перемены сводятся к возврату к роли игрока на глобальной арене и заботе прежде всего о соблюдении провозглашаемых принципов и норм. Может ли Евросоюз стать привлекательной реальностью для своих граждан, а не быть исключительно рациональной и в значительной степени обесчеловеченной бюрократической единицей? По-моему, да. Целью европейского проекта должно стать изобретение новой концепции суверенитета для XXI века.

Европа уже не находится в центре мировой истории. Принятие перемен для нее означает признание этой реальности не как трагического рока, а как простого факта истории. В Европе энергия и надежда начнут исходить от тех, у кого сильнее аппетит — от новых стран, от новых иммигрантов, и прежде всего от обретших новую власть женщин. Может ли XXI век стать не только «веком Азии» и «веком идентичности», но и «веком женщин»?

И для Соединенных Штатов, и для Европы «дерзость надежды» (по словам Барака Обамы) должна постепенно сменить «механизмы страха». Чтобы это произошло, крайне важно возрождение веры в ценности и миссию Запада.

Весна Азии необязательно подразумевает зиму Запада. У нас может начаться обильная, зрелая осень, если мы, во-первых, признаем, что эпоха нашего превосходства миновала. Во-вторых, примем успех других и будем учиться у них. В-третьих, — и, пожалуй, это самое важное — мы должны остаться верными нашим ценностям. Наше отличие от других лежит в уникальном универсализме, глубоко укорененном уважении к верховенству права и заботе о сохранении социально-экономического равновесия. Если мы сумеем соединить умеренность и веру в свои ценности, все станет возможным, и осень Запада необязательно будет синонимом упадка Запада.

Уверенность — это то, в чем арабо-исламский мир нуждается больше всего, чтобы преодолеть культуру унижения. Для таких стран, как Египет и Саудовская Аравия, всякая попытка сохранить статус-кво приведет к катастрофе. Замечательные успехи маленьких Арабских Эмиратов — Дубаи и Абу-Даби — разумеется, основаны на наличии уникальных условий — огромных залежей энергоносителей и малочисленного населения. Но они также доказывают, что современность и ислам совместимы, и арабы могут добиться успеха в условиях жесткой конкуренции глобального мира, если они готовы принять перемены и решительно проецировать себя в будущее, а не оставаться во власти прошлого.

Груз памяти и чувство обиды составляют самые трудные препятствия на пути к переменам. За счет крупных инвестиций в образование Арабские Эмираты открывают дорогу переменам, даже если их меркантилистские и потребительские настроения ограничивают рамки надежды.

Для Латинской Америки перемены означают прежде всего преодоление искушения популизмом и углубление единства континента — тогда негативное восприятие идентичности должно остаться позади. У Латинской Америки есть человеческие и физические ресурсы, чтобы стать континентом надежды и возможностей. То же самое относится к Африке.

 

Пайпс, Ричард. Истоки гражданских прав в России — год 1785 (Пер. с англ. яз.). — М.: Московская школа политических исследований, 2010. — 48 с.

В своей новой работе известный американский историк исследует исторический контекст изданной в 1785 году императрицей Екатериной IIЖалованной грамоты дворянству, последствия этого акта для государства, а также причины, по которым документ так и не утвердил в России европейские представления о правах и свободах, нормы взаимодействия власти и общества.

Особое внимание автор уделяет специфическим чертам института российской монархии, эволюции духовной и политической мысли и практики, связанных с гражданскими правами в России.

 

Одно из серьезных затруднений, возникающих при изучении правовых институтов и практик в России, обусловлено тем, что законы здесь, как правило, принимались не в качестве общеобязательных предписаний, а как намерения — причем намерения, действительные лишь на короткое время. Более того, поскольку самодержцы не несли ответственности ни перед кем, они полагали, что могут отменять законы исключительно по собственному хотению. Ярким примером этого стал единоличный пересмотр Николаем II в 1907 году закона о выборах в Государственную думу — акт, бесспорно, антиконституционный, так как законодательство требовало согласовывать подобные изменения с парламентом. Но в представлении царя все, что было им пожаловано, им же могло быть и отнято.

Похожая судьба постигла и далеко идущие замыслы Екатерины о создании в стране сословий-корпораций. Провал этого начинания был обусловлен двумя факторами: неспособностью правительства придерживаться собственных законов и нежеланием населения участвовать в публичной жизни.

Павел I, вступивший на престол после смерти Екатерины в 1796 году, презирал свою мать и ни во что не ставил ее труды. Он сразу же начал нарушать положения обеих Жалованных грамот.

Согласно Жалованной грамоте дворянству, никто не мог быть лишен дворянства, кроме как по решению суда равных. Это правило так и осталось на бумаге; было немало случаев, когда дворян лишали их титулов, но ни разу соответствующий вердикт не был вынесен упомянутым дворянским судом. И тогда, и позже все подобные решения принимались судами, состоявшими из государственных чиновников. Павел без малейших колебаний разжаловал дворян, а потом, нарушая статью 15 Жалованной грамоты, обрекал их на телесные наказания. Он также санкционировал конфискацию собственности людей, попавших в опалу. И хотя обязательная государственная служба в его царствование не восстанавливалась, император создал все условия, чтобы избежать службы не удавалось никому. Более того, игнорируя статью 18 Жалованной грамоты, он иногда даже наказывал дворян, которые пытались это сделать. Он упразднил губернские дворянские собрания, оставив эти учреждения только на уровне уезда, и приказал губернаторам присутствовать на их заседаниях; Екатерина же в свое время запрещала такое присутствие, предотвращая воздействие чиновников на выборные процедуры.

Поразительной особенностью описанных действий стало то, что, по имеющимся данным, лишь одно дворянское собрание попыталось возражать против них. Павел внес также изменения в Жалованную грамоту городам, запретив самоуправление в Петербурге и заменив здешних выборных должностных лиц назначаемыми чиновниками. Утвердившись на престоле, Александр I поспешил отменить поздние указы и распоряжения своего отца и 2 апреля 1801 года восстановил права и привилегии дворянства, торжественно пообещав, что ни он, ни его преемники никогда более не нарушат их.

Но оставался еще один важный фактор, разрушавший благие намерения Екатерины, а именно нежелание самих дворян и горожан работать в органах сословного самоуправления, которые были дарованы им императрицей. Представление о государственной службе в России так долго ассоциировалось с принуждением, что теперь, когда принудительную службу упразднили, русские дворяне с головой ушли в частную жизнь, усматривая в любой попытке привлечь их к государственным делам покушение на свободу личности. Правовой статус, которым они теперь обладали, никак не связывал их какими-либо обязательствами по отношению к другим категориям российского населения*.

Сказанное можно подтвердить множеством примеров. Как отмечалось выше, лишь ничтожное меньшинство дворянства откликнулось на призыв Екатерины представить в Уложенную комиссию свои жалобы и пожелания. В их наказах вообще не упоминалось о желании работать в органах местного самоуправления. Лишь немногие готовы были занимать выборные должности, предусмотренные Жалованной грамотой, поскольку такая деятельность воспринималась как государственное служение: «Дворяне и на выборную службу никогда иначе не смотрели, как на ту же службу государственную». Чаще всего дворяне соглашались на занятие выборных должностей под принуждением. Даже во второй половине XIX столетия был случай, когда дворянин не согласился занять место в суде присяжных, мотивируя отказ тем, что это нарушает его право не служить государству.

В итоге между бюрократией, дворянством и горожанами наметилось своеобразное единение взглядов: чиновники не желали, чтобы подданные российской короны принимали на себя отправление публичных функций, доверяемых им екатерининскими установлениями, а сами граждане тоже не были расположены к подобным занятиям. Таким образом, положения Жалованных грамот так и остались не воплощенными в жизнь.

Я склонен присоединиться к тем русским историкам XIX века, которые расценивали Жалованные грамоты 1785 года, а также Манифест 1762 года как попытку сформировать «зародыши сознания о свободной человеческой личности», послужившую тогда толчком к развитию культуры страны и формированию национального самосознания. Ибо понятие прав человека не закладывается в наши сердца от рождения: это культурный феномен, распространяющийся от меньшинства к большинству и в итоге затрагивающий всех. Имея это в виду, попытку Екатерины внедрить подобные права в России следует расценивать положительно; в определенном смысле это начинание сглаживало ее ошибки, такие как нежелание проявить заботу о крепостных или участие в разделах Польши. И если Екатерине не удалось осуществить задуманное, то причину следует искать не в самих ее инициативах, а в укорененной в России политической культуре. Но даже если так, екатерининские преобразования неуловимым образом все же содействовали распространению гражданских прав, которыми во второй половине XIX века оказалось охваченным практически все население Российской империи.

Купер, Роберт. Раздор между народами. Порядок и хаос в ХХI веке. Пер. с англ. яз. (Robert Cooper. The Breaking of Nations: Order and Chaos in the Twenty-First Century. London: Atlantic Books, 2003). М.: Московская школа политических исследований, 2010. — 240 с.Джек Пирсон. Инсталляция. 2006