Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Тема номера

Семинар

ХХI век: вызовы и угрозы

Концепция

Дискуссия

Свобода и культура

Новые практики и институты

Личный опыт

Идеи и понятия

Из зарубежных изданий

Другая страна

Nota bene

№ 21 (2) 2002

Ислам: множественность культуры и терроризм*

Антонио Элорса, преподаватель Мадридского университета Комплутенсе

Возможно, трагедия 11 сентября имеет и некий положитель­ный эффект, напомнив США и западному миру в целом о его уязвимости и ответственности. Настал час, когда они сами должны проявить заинтересованность в проведении актив­ной политики, как в экономическом плане для борьбы с бед­ностью огромной части населения в «третьем мире», так и в чисто политическом, для преодоления узкой правоты империалистического по своей сути государства, оказавшегося в кризисе, подобном тому, что затро­нул права палестинского народа и Израиля.

Было бы, однако, ошибочным объяснять вторжение макротерроризма в Нью-Йорк и Вашингтон стремлением к справедливости. Главным здесь все же остается варварский характер терактов. Усама бен Ладен вовсе не великодушный разбойник, сеющий смерть в Америке от горя при виде слез угнетен­ных, также как и дело талибов не имеет ничего общего с исламским социализ­мом. Об этом уместно напомнить, дабы не ставить с ног на голову соотношение между жертвами и палачами. Ибо ничто не может оправдать расправу над гражданскими лицами 11 сентября.

Анализ следует сфокусировать на главных актерах трагедии, избегая дымо­вых завес в виде обобщений о политико-экономической эволюции арабского мира или рассуждений о компетентности или некомпетентности тех, кто повествует об ужасах «иудео-христианской» цивилизации, что, по мнению неко­торых исламологов, только приведет к искаженному и антиисламскому виде­нию действительности.

Перед нами — хотя и сложное, но в то же время, при использовании светско­го, позитивистского подхода — прозрачное явление: деятельность в условиях глобализации широкой террористической сети, имеющей смысловой стер­жень в виде исламского фундаментализма. Словосочетание «исламский фун­даментализм» ни в коем случае не означает, будто ислам является террорис­тическим по своей природе: речь идет о конкретном виде терроризма, ориентированном на ислам. Мы также говорим об «ирландском терроризме», «итальянском фашизме», «еврейском терроризме», «буддистском пацифиз­ме» или «католическом интегризме», имея в виду конкретную понятийную ориентацию.

Кое-кто писал, будто «исламский фундаментализм» это «нечеткий» термин, «амальгама», созданная авторитарными «арабскими политическими лидерами» с репрессивными целями и принятая «вооб­ражаемым жителем Запада». В таком утверждении есть своя правда, поскольку оно подчеркивает наличие весьма неодно­родных течений внутри общего знаменате­ля. И,тем не менее, обвинение в «амальгамности. базируется на весьма хрупкой основе. Учитывая, что любой автор-профессионал знает, что такое плюрализм, и умеет отличить в сфере идей и практики египетского «брата-мусульманина» от «талиба» и их обоих от последователя Хомей­ни. Вопрос же заключается в том, сохраня­ет ли, несмотря на это, свою действен­ность общий знаменатель. Основываясь на анализе различных интегристских и/или фундаменталистских движений и идеологий, ответ на этот вопрос будет однознач­но положительным.

Возврат к истокам

Понятия «интегризм» и «фундаментализм» различаются между собой и одновременно пересекаются. Эти два термина попали в словарь не из ислама, а из христианской мысли (католической в случае с интегриз­мом, протестантской — для фундаментализ­ма) и прекрасно применимы к аналогич­ным явлениям в истории иудаизма.

Согласно определению французского сло­варя «Робер», интегризм — «позиция тех, кто отрицает эволюцию какого-либо уче­ния». Следовательно, он предлагает исти­ну определенного учения как нечто неиз­менное и не допускающее какой-либо ре­визии. Эта зацикленность ортодоксии на интегризме сопровождается призывом вернуться к исходной точке веры. Речь идет об авторитарной утопии, направлен­ной на создание закрытого общества по­средством исключения любого процесса перемен, как тех, что могут возникнуть в будущем, так и тех, что уже совершились и являются с точки зрения интегриста деградацией. Фундаментализм также есть позиция, радикально отрицающая любые перемены, но в данном случае ссылающаяся на учение текста, который считается священным. В этом суть позиции огромного большинства верующих в исламе по отношению к Корану. «Иптегризм» и «фунда­ментализм» рождаются в ответ на процес­сы перемен и модернизации. Но являются в определенный момент контридеология­ми, поскольку их возникновение отвечает потребности разных групп верующих уст­ранить угрозу предыдущему состоянию идеологической монополии.

Ислам — это религия власти, которая зиж­дется на сочетании трех кругов владычест­ва. Центральный и определяющий круг ка­сается абсолютного и безоговорочного принятия существом, обращенным в веру, подчинения Творцу, которое выражается в простом и непреложном исповедании ве­ры: «Нет бога, кроме Аллаха, и Магомет Пророк Его». Власть Аллаха проецируется безгранично согласно формулировке хади­са: «Земля принадлежит Богу и мусульма­нам». Второй круг имеет в качестве центра гегемонию общины или уммы верующих над любым другим человеческим коллекти­вом. Третий круг предлагает еще один вид воздаяния, которым не следует пренебре­гать, — божественную санкцию на патриар­хальность: «Мужья стоят выше жен, потому что Бог дал первым преимущество над вто­рыми». На протяжении истории ислама по­явление внешних факторов, нарушающих любой из этих трех кругов, неизменно вы­зывало весьма агрессивную реакцию, на­правленную на форсированный возврат к удовлетворительному балансу исконных факторов.

Упомянутый баланс власти достигался в ис­тории ислама посредством разнообразных формул, однако он вступил в период кризи­са в XIX веке, когда значительная часть исламского пространства оказалась в режиме колониальной зависимости от европейских держав, а позднее к этому добавилось воз­действие западных обычаев и ценностей.

Отсюда влияние идей и форм европейской модернизации на мусульманские элиты, которое сопровождалось среди них возникно­вением более-менее миметических течений, а их крах открыл дорогу для поворота к «общинному патриотизму». Данный поворот оказывался более интенсивным по ме­ре того, как это внешнее присутствие становилось более очевидным во второй поло­вине XX века, когда демографические и политические изменения привели к растуще­му уровню социальной конфликтности и неблагополучия.

Экономические процессы, обостряющие неравенство и, как следствие этого, политический процесс, являются эндогенными, в связи, с чем демократия отсутствует во всем арабском мире. Альянс Запада с раз­личными автократическими правительст­вами — фактор, достойный осуждения, но лишь дополнительный. Эндогенным является также и образование групп религиоз­ных и интеллектуальных деятелей, высту­пающих за возврат к истокам ислама в ка­честве единственного выхода. Именно со­четание поворота к религиозной культуре и осуждения модернизации, расценивае­мой как принятие сатанинских ценностей Запада, лежит в основе развития спирали интегризма. Болезненные симптомы могут возникать при этом даже в особо обострен­ной форме в тех социальных слоях, кото­рые выигрывают от модернизации, при­спосабливаются к технологическим пере­менам, но пытаются с позиций власти под­держивать религиозные ценности и обы­чаи, присущие традиционному обществу. Таковы истоки бунтарского движения, вспыхнувшего в Саудовской Аравии и позд­нее оформившегося в террористическую сеть бен Ладена. Эволюция мировой эко­номики под знаком глобализации благо­приятствует этому проекту архаизирующе­го прорыва: в конце концов, ислам по свое­му призванию является религией всемир­ного масштаба.

Однако отказ от современности может осу­ществляться и посредством техники, с использованием специфически современных форм связи и общения. Здесь нет ничего нового, ибо на протяжении XX века найдет­ся немало примеров подобного слияния иррационализма, обращенного к идеям про­шлого и современности, поражающей сво­ими формами воздействия на общество: итальянский фашизм и немецкий нацио­нал-социализм также, как известно, предпо­лагали возврат к досовременным формам насилия, оснащенным набором технологи­ческих новаций. Равным образом не следу­ет обращать особого внимания и на настой­чивое упоминание о социальной справедливости порядка, основанного на шариате: применение цаката, обязательного кора­нического подаяния, там, где оно действу­ет, означает освобождение от налогообло­жения для богатых.

В рамках школы, имеющей значительное большинство в мусульманском мире, — суннизма или традиционализма, сама конфи­гурация верования со времен средневеко­вья благоприятствует как повороту к инте­гризму, так и развитию фундаменталист­ского измерения. Здесь возникает сущест­венная разделительная линия. В суннизме содержание явленной истины не допуска­ет каких-либо изменений с того момента, когда прекращается возможное восприя­тие сентенций или назидательных деяний, исходящих из жизни Пророка. Коран представляет собой ядро корпуса учения сунны или традиции, закрытой начиная с IX века. Его практическим и неизменным выражением является шариат, священная норма, вокруг которой правомерно лишь устанавливать правовые толкования. В шиизме же, напротив, теория об имаме как непогрешимом рупоре явленной исти­ны, и принятие рационального толкова­ния Корана («акл») открывают возможнос­ти для интегристской позиции, которая, допускает изменения в учении, а значит и большую приспособляемость к современ­ности, но неизменно в рамках сущностно­го отрицания системы западных верова­ний.

Возврат к первоначальным золотым вре­менам допускает также использование насилия. Не следует забывать, что Магомет, в отличие от Будды или Христа, был вооруженным пророком и что в Коране превосходство уммы верующих коренится не только в проповедничестве, но при необходимости и в победоносном противоборстве с неверующими. Поэтому нередко становится столь тонкой линия, отделяющая политический интегризм от мятежного или террористского. Учитывая факт легитимности применения силы против врагов Бога и полное подчинение средств этой главной цели. Как это произошло в ходе междоусобной борьбы между мусульманами еще в конце XI века, когда шиит Хасан_и Саббах основал секту благочестивых фидаев, более известных под названием ассасинов. И в 1092 году Старец Горы добился первого успеха, организовав убийство визиря Низама ал-Мулка. Его радость по этому поводу была знаменательна: «Казнь этого демона — вот начало счастья». Комментарии муллы Омара и Усамы бен Ладена после того, как 9 сентября они узнали об убийстве в стиле ассасинов генерала Массуда или двумя днями позже — об ударе, нанесенном Аллахом, по выражению бен Ладена, новому американскому сатане, на мой взгляд, немногим отличаются от этого восклицания. Мы можем провести четкую аналогию между двумя, разделенными девятью веками, кровавыми формами разрешения конфликтов во имя веры. Сектантский вариант ислама без всякого труда уже проявлялся в виде религиозно-политического терроризма.

Власть Аллаха

С конца ХIХ века подчиненное политико-экономическое положение исламского мира по отношению к Европе приводит к последовательным всплескам мусульманской мысли, ищущей ответа на безостановочный, как кажется, упадок. Часть элиты делает ставку на модернизацию, которая в конечном итоге воплощается в первой четверти ХХ века в попытках светских революций сверху (пример Турции Кемаля Ататюрка). Религиозные деятели — муллы и улемы — противостояли этому всеми силами во имя порядка, основанного на кораническом законе.

Вторым возможным решением стал поиск средства для возрождения в возврате к ис­ламу прошлого. В 20-е годы таким средст­вом станет обращение к опыту халифата, во времена которого ислам достиг особого величия. Решающие шаги на пути к ислами­зации последуют из Египта — страны, испы­тавшей наиболее интенсивные контакты между исламом и современностью, а пото­му способной более сплоченно отвергнуть западные ценности. Именно там в 1928 году Хасан ал-Банна создает движение «Братьев­-мусульман».

Тем не менее, именно в шиитском мире на удивление быстро возобладает в 1979 году интегристская альтернатива различным формам социально-политического «озападнивания». Революция, начатая аятоллами, будет располагать социально-политически­ми и доктринальными ресурсами, немысли­мыми для суннизма. Прочно устроенное в социальном и политическом плане духовен­ство, обеспеченное значительными мате­риальными средствами и, главное, леги­тимностью священного происхождения, дабы выступать в качестве противовеса ав­торитарному насаждению светских ценнос­тей, проводимому династией Пехлеви. В тексте Корана нет слов, позволяющих на­значать легитимного правителя милостью Божьей на манер христианского монарха. Если правитель нарушит закон Бога, он мо­жет быть казнен, как это произошло с Анва­ром Садатом в Египте в 1981 году, но власть не сводится к общине. В силу этого суннитский интегризм неизменно сталкивается с серьезными трудностями при определении формы государства. У шиизма же, напротив, имеется теория об имамате, исходящая из исключительности Али и его последователей. Это не пышное магическое верование. На его основе следует принять созидание совершенного исламского общества на земле, основанного на власти вождя.

Суть исламской революции однозначно фундаменталистская, даже если на нее вли­яет роль толкования, признанная шииз­мом. Верховенство ислама над политичес­кой и социальной жизнью не допускает ограничений. «Аллах — свет, остальное — тьма». Можно принять технологию Запада, но не его коррумпированность: «Любое содержание цивилизации и модернизации дозволено в исламе, кроме того, что развра­щает характер и разрушает добродетель». Таким образом, исламская революция Хо­мейни опиралась в качестве базы на круп­ные ресурсы в сфере идеологии и власть шиитского духовенства. Революция этого типа, в отличие от суннитского интегриз­ма, намеревалась не вернуться к истокам ислама, а установить ценности исламского прошлого над современным обществом.

Роль обоих протагонистов в Иране пре­красно очерчивается. Один — сверху: «Ду­ховенство — это великая сила; так что при его утрате, да не допустит этого Аллах, ус­тои ислама рухнут, и власть врага не встре­тит никакого сопротивления». Другой — снизу, как необходимая опора: «Народ сво­боден, кроме случаев, когда он желает тво­рить зло». «Внимание народа да не будет привлечено к чему-либо, кроме как дейст­вием духовенства». Трения между двумя уровнями неизбежны, но при этом чрезвы­чайно оптимистично звучат утверждения о «трансформации системы в рамках линии преемственности, направленной на ее ли­берализацию и демократизацию». Преиму­щество консерваторов неоднократно под­тверждалось в каждом из конфликтов. Ведь гнет существует и, кроме того, является не­преложным техническим условием для под­держания режима.

Террор был спроецирован на внешний мир с момента устранения в Иране представите­лей оппозиции в изгнание по классической схеме отправки коммандос, прикрывав­шихся дипломатическим статусом. Так, в частности, был убит бывший премьер-ми­нистр националистического правительства Шапур Бахтияр. Террор стал также основ­ным компонентом деятельности «Хезбол­лах», экспортированной из Тегерана в Ли­ван. Лишь благодаря выступлению рефор­матора Хатами, принимавшего в Тегеране организацию «Исламская конференция» в декабре 1997 года, последняя решительно осудила терроризм.

Черед ислама

Спустя, однако, примерно год происходит новая конвергенция интегристских орга­низаций, тяготеющих к терроризму. Фатва, осудившая в 1998 году «иудео-христианский альянс», возглавляемый CIIIA, была подпи­сана лидерами двух главных египетских ор­ганизаций, Рифаи Ахмедом Таха из «Гама'а исламийа», Айманом ал-Зауахири из «Джи­хада», а также саудовцем Усамой бен Ладеном. Наступает момент глобализации инте­гристского терроризма с исламскими кор­нями. Бен Ладен являет собой конечную точку в интегристском течении.

В конце двадцатых годов городские ислам­ские элиты Египта видели в движении «Братьев-мусульман» проявление двойного противодействия: перед лицом зависимос­ти страны от власти Запада, с одной сторо­ны, и перед лицом растерянности самих му­сульман, принимающих европейское влия­ние, с другой. Найденное решение выгляде­ло весьма просто: возврат к Корану, а с ним и к Сунне, к «духу истинного ислама». Глав­ным здесь становится проведение четкой разграничительной линии между присущи­ми мусульманам обычаями и символами при консолидации уммы под знаменем Ко­рана, и царством Сатаны, которое разделя­ют европейцы и мнимые мусульмане с их «дурными обычаями». Но цель регенера­ции не ограничивается лишь одной стра­ной, миссия «Братьев-мусульман» представ­ляет собой возврат к истокам в смысле на­мерения превратить ислам во всемирную религиозную империю. От обороны рели­гиозного редута, которому угрожает опас­ность, происходит переход к проекту все­ленской экспансии.

Начиная с прихода Насера к власти, будет открыт путь к заговору и насилию, кото­рые, в свою очередь, вызовут безжалост­ные репрессии. Результатом явилось про­рочество и подлинное объявление войны цивилизаций: «Доминирование западного человека в мире людей подходит к концу, не потому что западная цивилизация нахо­дится в состоянии материального краха или утратила свою экономическую и воен­ную мощь, а потому что западный порядок исчерпал свою роль и не обладает более со­вокупностью "ценностей", обеспечившей ее преобладание... Настал черед ислама». Врата, ведущие к насилию, были открыты, ибо после объявления чего-то или кого-то «джахилем» правомочным становилось со­вершать нападение на данную личность или на ее имущество. Эта легитимация проецируется позднее на всякого врага ислама, служа оправданием для насилия, вплоть до убийства.

Смертельная борьба интегристского тер­роризма в Египте с правительством, кото­рое считается безбожным, и присутствием чужаков в исламском обществе прошла за последние два десятилетия через замет­ные взлеты и падения, и, видимо, терпит неудачу даже в достижении второстепен­ных целей, таких как отпугивание туриз­ма. Это, однако, не означает, что подобная деятельность оказалась бесполезной, по­скольку она вызвала заметный крен офи­циальной политики в сторону капилляр­ной исламизации египетского общества на всех уровнях.

Среди исламских движений, вдохновлен­ных учением «Братьев-мусульман» особую роль приобретает алжирский Исламский фронт спасения (ИФС), явивший собой яркий пример возможного соединения ин­тегризма и демократии, причем данный опыт был прерван диктаторским режи­мом, поддержанным с Запада. В отличие от «Братьев-мусульман» ИФС не является отправной точкой, поскольку создается в марте 1989 года как результат историчес­кого процесса, в ходе которого массы ве­рующих, разочаровавшиеся в популист­ском проекте ФНО, обращаются к попу­лизму мечетей, наводнивших алжирский пейзаж вследствие реисламизации, нача­той государством после обретения независимости.

Пуританизм и террор

Вторая интегристская тенденция, которую мы обозначили под знаком традиционализ­ма, на деле также является реакцией, толь­ко это качество восходит к древним време­нам. Ее корни уходят в собственную внут­реннюю логику суннитского ислама: даже если и правомочно рассматривать в различ­ной правовой перспективе содержание свя­щенных текстов, всегда уместно выдвинуть требование о том, чтобы данная процедура совершалась в рамках полного уважения указанных текстов. Именно так и поступает в IX веке имам Ахмад ибн Ханбал, предло­живший действовать в духе строгой вернос­ти «праведным предкам» времен Пророка. Так родилась занимающая центральное ме­сто в интегризме легенда о золотом веке ис­лама, которую всегда можно противопоста­вить переменам, расцениваемым как при­знак вырождения.

Сплоченность и воинственный дух бедуи­нов, окрепших благодаря религиозной ве­ре, направлены против упадка городов. Полвека назад историк исламской мысли Э. И. Дж. Розенталь представил ваххабизм как религию бедуинов, которая еще была жизнеспособной в такой отсталой среде, как Саудовская Аравия, возникнув из вос­стания воинственных защитников идеи единственности Бога в первой трети века. Автор не учитывал того потрясения, кото­рое произведет долларовый дождь, пролив­шийся на саудовское королевство благода­ря экспорту нефти. Коррупция захватила властителей правящей династии, но сами они не преминули утвердить свою власть на авторитете улемов-ваххабитов, навязавших такую форму общества, которая характери­зуется господством шариата, неприятием современных форм досуга, доходящим до нелепых крайностей, абсолютным подчи­нением женщины и экспортом интегризма на весь суннитский ислам.

Именно так бывшие бедуины, обогатив­шись до пресыщения, превратились в сторонников джихада и террористов, но не из любви к социальной справедливости, а из-за неприятия осквернения, которым, на их взгляд, являлось любое западное присутст­вие на священной земле ислама, и, особен­но, присутствие главной державы невер­ных, Соединенных Штатов Америки, после войны в Персидском заливе. На карту по­ставлена победа в состязании за власть, и победа эта должна достаться исламу и, сле­довательно, Аллаху. Старая борьба с шиита­ми и с отрицающими унитарность суннита­ми уступает дорогу не менее напряженной, решительной конфронтации с Западом, по­лучившей большую актуальность в связи с военной победой над СССР в Афганистане. «Если можно разрушить Россию, то CIIIA следует обезглавить», — заявил Усама бен Ладен в 1997 году.

Послание, оправдывающее теракты, обна­родованное 7 октября, доказывает, что в лице бен Ладена нашли актуальное прояв­ление основополагающие принципы вах­хабитской мистики очищающего дейст­вия. Для начала террористы — лишь про­стые исполнители воли Аллаха, от которо­го они получат воздаяние в «высочайшем краю на небе». Перед величием Аллаха вздымались злодеяния, совершенные крупнейшей державой неверных. В качест­ве алиби приводятся Палестина и Ирак, но глубокие корни страданий вовсе даже не арабской, а «исламской нации» — иные: «унижение и бедствие», «осквернение ее священных мест». Поэтому ислам требует восстановления власти, а это может быть достигнуто только через победу над врагами, описанными в коранических терминах как «неверные, за которыми следуют ханжи». Правила истребления «такфиризма» приводятся в действие в апокалиптических рамках. Всякий неверный на священной земле ислама оскверняет ее, и любой мусульманин должен участвовать в этом джихаде вселенских масштабов, чья форма технически не может быть иной, чем террор.

Заключение

Не упуская из виду весомость политичес­ких ошибок и неравное соотношение в экономическом плане, отметим, что при­чины, приведшие к прорыву исламского терроризма в мировом масштабе, носят эндогенный характер и связаны с форми­рованием активных меньшинств, которые на основе интегристских концепций пыта­ются положить конец модернизации нра­вов и верований, предлагая либо возврат к счастливым временам изначального исла­ма (суннитские формы интегризма), либо создание современного общества в соответствии с его ценностями (революция Хомейни).

Эндогенным является и путь, который на основе принципиального и выборочного чтения Корана ведет с фундаменталист­ских позиций к радикальному противопо­ставлению между ортодоксией, воплощен­ной в абсолютной верховной власти Алла­ха, и любыми отклонениями или стремле­нием к терпимости, неважно, исходят ли они от умеренных мусульман или от не­ верных. Лишь джихад может решить ис­ход этой битвы между Богом и Сатаной, между чистотой ислама «праведных пред­ков» и неверием, которое несет с собой влияние Запада. Телеологическое измере­ние интегризма ведет, таким образом, к террору, осуществляемому активными меньшинствами, чьи претензии на ортодоксальность, тем не менее, влияют на умы мусульманского мира, переживающего кризис. Именно поэтому продвижение интегризма вперед наблюдается, прежде всего, в плоскости его общественного измерения.

Перевел с испанского Александр Казачков

Ларри Товелл.  Газа, 1993.Рой Лихтенштейн.  Открыть огонь! 1964.Мича Барам.  Иерусалим, 1989.