Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Тема номера

Семинар

ХХI век: вызовы и угрозы

Концепция

Дискуссия

Свобода и культура

Новые практики и институты

Личный опыт

Идеи и понятия

Из зарубежных изданий

Другая страна

Nota bene

№ 21 (2) 2002

Швеция: современные зарисовки

Диса Хостад, обозреватель газеты «Dagens Nyheter»

Два траура

Весной 2002 года шведы хоронили двух людей. Обе цере­монии проходили в кафедральных соборах и в присутст­вии высокопоставленных должностных лиц, обе трансли­ровались по телевидению, и каждая по-своему рассказыва­ла о политическом климате современной Швеции, о состо­янии шведской демократии и о том, насколько страна ме­няется с течением времени.

Не буду особо задерживаться на первых похоронах, прохо­дивших в главном соборе Стокгольма. На этой церемонии присутствовали король, премьер-министр (сказавший одну из трех траурных речей), родственники и друзья, многочисленная читающая публика. То было прощание с Аст­рид Линдгрен, превратившееся в событие государственно­го значения. Впервые, с похорон Августа Стриндберга в 1912 году, шведский писатель смог вывести на улицы такие толпы.

Для русской аудитории, по моему мнению, очевидно, что у великого писателя должны быть последователи. Шведы в этом отношении более сдержаны, но в данном случае име­ло место действительно большое событие, эмоционально значимое для всех шведов, которые вдруг поняли, что в стране был человек, личностно связанный с каждым, от двухлетнего ребенка до короля. Детская писательница об­рела статус национальной святой — хотя сама Астрид, с ее рационализмом и практичностью, едва ли согласилась бы с этим.

Но вот вторые похороны представляли собой нечто такое, о чем несколько лет назад нельзя было даже и помыслить. Прощание проходило в знаменитом кафедральном соборе Упсалы. Гроб был усыпан белыми гвоздиками, вокруг него стояли наследница престола, спикер парламента, глава ми­нистерства экономики и равных возможностей, губернатор Упсалы — все, кстати, женщины. Церковную службу также вела женщина; гроб несли девушки и женщины в черном; единственным мужчиной в первом ряду был архиепископ. Собор был переполнен женщинами. Похоже на своеобразную демонстрацию, не правда ли? Это действительно была демонстрация, которая должна была показать, что у шведов есть чувство собственного достоинства.

Хоронили Фадим Сахиндаль, 26-летнюю девушку курдского происхождения. Ее хладнокровно и обдуманно застрелил собственный отец. Это, объяснял он потом, было необходимо: девушка опозо­рила семью и сделалась «шлюхой», подружившись со шведским парнем, кото­рый не был выбран ее роди­телями. Фадим была не пер­вой молодой иммигрант­кой, погибшей от рук своих родственников — на сего­дняшний день известны, по меньшей мере, два анало­гичных убийства. Но случай Фадим был особым. У нее была светлая голова, она выступала по телевидению, где говорила о праве на самостоятельную жизнь и об опасениях быть убитой. По­этому ее гибель вызвала мощную общественную ре­ акцию. Если ее погубила «культура», то подобная культура не заслуживает бережного к себе отношения. В убийстве Фадим усмотре­ли доказательство того, что шведская иммиграционная политика потерпела крах: Швеция не сумела по-насто­ящему вобрать в себя тех людей, которых когда-то приняла. Наша страна не смогла вдохнуть в них те ценности (включая уваже­ние к праву), которые при­сущи западному миру. Шве­ция оказалась не в состоя­нии защитить этих молодых женщин, «зависших» между двумя культурами и, вполне буквально, рисковавших своими жизнями. Новые паспорта, ненастоящие фамилии, конспира­тивные квартиры — мрач­ный инструментарий, отсекающий от общества, но ни­чего, увы, не гарантирую­щий.

А в основе подобных исто­рий — сложнейший вопрос: способны ли иммигранты и беженцы* начать новую жизнь в нашей стране? Как им найти такую работу, ко­торая не делала бы первое поколение переселенцев «потерянным»? Надо ли, как это принято в Дании, заставлять их работать, или же им и дальше будет позволено пользоваться специальными пособиями и оставаться смиренными «клиентами» шведского го­сударства?

Сегодня более десяти про­центов нашего населения родились за пределами Шве­ции или имеют родителей, появившихся на свет за ру­бежом. Среди приезжих вы­ше показатели безработицы. Есть серьезные опасения по поводу того, что дети из им­мигрантских пригородов, практически не знающие шведского языка (или, вер­нее, разговаривающие на его диалекте), впоследствии сформируют пролетариат из «полушведов», обездолен­ных и ожесточенных.

Кто бы мог подумать, что молодая иммигрантка Фадим Сахиндаль будет воспринята шведским обществом столь серьезно? К ее желанию быть погребен­ной в кафедральном соборе Упсалы — желанию мусуль­манки! — пять лет назад ни­кто и не прислушался бы. Но что-то произошло. Мы в тревоге, мы чувствуем за со­бой вину, поскольку не убе­регли ее. Именно из-за это­го ее похороны прошли столь торжественно, с учас­тием членов королевской семьи, депутатов, минист­ров. Принцесса Виктория, ровесница Фадим, настояла на своем участии в церемо­нии, ибо просто не могла поступить иначе.

И это не случайно. Королев­ская семья сегодня исполь­зует любую возможность, чтобы выступить против ксенофобии, а ее члены по­стоянно подчеркивают, что они сами — потомки иммиг­рантов. Мы не знаем, есть ли в Швеции реальный по­тенциал для распростране­ния фашизма. Но наша стра­на не избежала притока рет­роградных идей, встречаю­щихся ныне в большинстве европейских государств.

Конец «шведской модели»

в 60-70-х годах Швеция провозглашалась образцо­вым обществом. Одни считали ее идеалом благодаря тому, что здешний социализм был якобы лишен недостатков. Другие рассматривали Швецию как воплощение «третьего пути», а в шведской «политике компромисса» видели прото­тип политических систем будущего. На деле все бы­ло не совсем так. Когда по­сле крушения коммунизма вновь возникла потреб­ность в привлекательных социальных моделях, Шве­ция уже не была одной из богатейших стран мира. Со­гласно подсчетам ОЭСР, она переместилась с четвер­того места в экономическом рейтинге на более скромное семнадцатое. Ра­зумеется, интерес к «шведской модели» быстро угас.

Не была ли «шведская мо­дель» мифом? Ведь страны Западной Европы, которые шведы презирали и втайне считали менее развитыми, тоже обзавелись вполне со­вершенными системами со­циальной помощи! Что же произошло? Каким образом наша идеальная система, где власть мирно делилась между трудом и капиталом, а социал-демократы долгие годы были единственной правящей партией, пришла в упадок?

Первая ошибка социал-демократов заключалась в том, что они полагали, будто нашли окончательные ответы на все вопросы. Для многих из них было очень трудно принять возможность проигрыша выборов. Представительница левого крыла СДРП, ныне занимающая пост министра культуры, называла подобную перспективу не иначе как «путчем».

Второе заблуждение социал-демократов — считать развитие сугубо однонаправленным процессом. Альтернативы их собственной политике никогда не рассматривались в качестве реальных. Такое убеждение преобладало, в частности, в профсоюзном движении, имевшем тесные контакты с «массами».

Сегодня многие отмечают, что реальный социал-демократический электорат был, по крайней мере, в два раза меньше того, каким он казался. После того, как коммунизм пал, а голосование за Левую партию — комму­нистов Швеции — переста­ло ассоциироваться с одоб­рением диктатуры пролета­риата или советской систе­мы, лидер Левой партии Гу­друн Шиман нашла доволь­но много сторонников, осо­бенно, среди низкооплачи­ваемых рабочих государст­венного и коммунального сектора.

Тот факт, что социал-демо­кратов дважды удавалось от­странять от власти, можно считать настоящей сенсаци­ей. Поколение людей, ро­дившихся в 40-х, вообще не знало других правительств, кроме социалистических. По этой причине сами по­пытки буржуазии потес­нить Социал-демократичес­кую рабочую партию не мог­ ли не обнадеживать. Три не­социалистических кабине­та, сформированные в кон­це минувшего века (два в 70-80-х и коалиция во главе с Карлом Бильдтом в 90-х), вдохнули новую жизнь в шведскую политику, хотя очевидно, что им и не уда­лось решить все стоящие перед страной проблемы.

В те годы стало ясно, что несоциалистические пар­тии не собираются менять традиционные основы по­литической системы Шве­ции. Социальные програм­мы не упразднялись. Никто не собирался ломать сло­жившиеся механизмы соци­альной защиты и перехо­дить к американской моде­ли. Сохранилась и привыч­ная для нас политика неприсоединения. Что же, в таком случае, сделали несоциалистические правительства?

Кроме того, что они убедили общество в самой возможности альтернативы, они привнесли некую толи­ку терпимости в государст­венный аппарат. Им удалось преодолеть государствен­ную монополию на школь­ное образование. Частные школы были признаны ле­гальными и получили право на государственные субсидии. (Раньше официальным статусом обладали только те частные учебные заведе­ния, в которых обучались представители этнических меньшинств). Кроме того, в конце 80-х им удалось про­вести решение о снижении налогов (министр финан­сов Кель-Олаф Фельдт на­звал это событие «прекрас­ной ночью»).

Правительство Бильдта ус­тояло в течение всего срока своих полномочий, но в хо­де предвыборной кампании 1994 года входившая в пра­вительство довольно силь­ная Народная партия либе­ралов вдруг заявила о своей готовности вступить в коа­лицию с СДРП. Избиратели были смущены: они не по­нимали, означает ли голосо­вание за либералов под­держку правящей коалиции или наоборот. В итоге пра­вые потерпели сокруши­тельное поражение. Соци­ал-демократы вернулись к власти, а Народная партия сместила своего лидера Бенгта Вестерберга, после чего постоянно балансирует на грани четырехпроцентного барьера.

Социал-демократы тоже обзавелись новым лидером. Йоран Перссон, провинциальный политик, не принадлежавший к университет­ской и партийной элите, из рядов которой обычно рекрутировались шведские ми­нистры, успешно справлял­ся с обязанностями минист­ра образования, а потом министра финансов во вто­ром правительстве Ингвара Карлссона. Вместе с тем, формируя в 1996 году свое первое правительство, он показал себя самодовольным и грубым человеком. Было ясно, что это хоро­ший оратор, способный очаровать публику, но даже политкорректный состав его кабинета, в котором женщин столько же, сколь­ко мужчин, не мог скрыть того факта, что представле­ния социал-демократов о бу­дущем довольно скудны. Профсоюзы не допускали «правого уклона», а соци­альный идеал видели в «рав­ном распределении» бо­гатств. Но откуда возьмется это богатство, оставалось неясным. Рост производст­ва не стимулировался, а ма­лый бизнес задыхался под бременем налогов и бюрократических предписаний. И,наконец, с 1998 года СДРП не имела большинст­ва в парламенте, в связи, с чем была вынуждена искать поддержки у Левой партии, преобразованной, к разоча­рованию старых коммунис­тов, в левофеминистскую группировку.

Общественный сектор в Швеции при этом пребывал в довольно печальном состоянии. Больницы и прочие социальные учреждения приходили в упадок, ис­пытывая серьезные трудно­сти с финансированием. Истории о некачественном лечении и закрытии меди­цинских учреждений от без­денежья стали притчей во языцех. Но если вы не убеж­дены в своей социальной защите, во что вообще вы мо­жете верить?

С одной стороны, социал-демократы не могли позво­лить себе потерять власть и поэтому старались не раз­брасываться избирателями, по-прежнему надеющимися на бесконечный рост. Но, с другой стороны, им прихо­дилось прислушиваться к голосу разума, который требовал латать бюджетные прорехи, а потому осторож­но лавировать между рациональными и популистскими решениями. Доходило до абсурда. Например, из стра­ха потерять наиболее серьезных капиталистов их ос­вобождали от налога на бо­гатство — так обстояло дело с торговым домом «Неппез & Mauritz», продающим одежду. Другие предприни­матели просто уехали из страны — как основатель фирмы «IKEA», перебравшийся в Данию. Налоги же вынуждены были платить люди попроще. Достаточно сказать, что налог на недвижимость бьет в основном по пенсионерам, с огромным трудом выплатившим зало­говую стоимость своего жилья. Налоги, вводимые с целью обеспечить «равное распределение», также ле­жат на плечах небогатых граждан, зарабатывающих честным трудом.

Но, хотя социал-демократы зачастую кажутся непосле­довательными, альтернати­вы им практически нет. Ли­деры «буржуазных» партий отстаивают непопулярную политику. Неплохой шанс был бы у либералов — если бы не привычка сосредото­чиваться на второстепен­ных вопросах. А правые (Умеренная коалиционная партия) утратили поддерж­ку избирателей после от­ставки Карла Бильдта, ныне посвятившего себя нефтя­ному бизнесу. Председатель­ство в ЕС в первой полови­не 2001 года укрепило пози­ции Й. Перссона, хотя, за исключением глав ведомств внешней политики, торгов­ли, образования и обороны, его команда остается весьма «серой».

Шведов можно считать народом, которому присуще чувство долга и социальной справедливости. Избирате­ли, вероятно, предпочита­ют социал-демократов дру­гим партиям только потому, что с их налоговой полити­кой, по крайней мере, все ясно. Они полагают, что вы­плачиваемые ими налоги «честны», а налоги «нечестные» их просто не касаются. Шведы ощущают острую солидарность со слабыми и обездоленными — при усло­вии, разумеется, что те и дальше будут оставаться слабыми и обездоленными.

Перевел с английского Андреи Захаров