Общая тетрадь

вестник московской школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Тема номера

Тема номера

Война и мир

Европа и Россия

Точка зрения

История учит

Гражданское общество

Дискуссия

Горизонты понимания

Наш анонс

Наш анонс

№ 70 (1-2) 2016

Игроки покидают поле*

Юрген Хабермас, немецкий философ, социолог (ФРГ)

24 июня этого года были опубликованы результаты состоявшегося в Великобритании референдума о выхо­де страны из ЕС. Большинство британцев проголосо­вали за выход, что вызвало большую дискуссию. Ниже публикуется интервью немецкого журналиста герман­ской газеты Die Zeit Томаса Ассхойера с известным немецким философом Юргеном Хабермасом о брекзи­те и кризисе Европейского союза.

Die Zeit:

— Г-н Хабермас, могли вы когда-нибудь предста­вить себе возможность брекзита*. Имеется в виду выход Великобритании из Евросоюза. )? Какие чувства вы испытали, когда узнали об успехе кампании по выходу из ЕС?

Ю. Хабермас:

— Я не думал, что популизм нанесет пораже­ние капитализму в стране, где он возник. Если принимать во внимание значение банковского сектора для Великобритании и учитывать медийную власть и поли­тическую напористость лондонского Сити, то кажется маловероятным, что вопросы самоидентификации могут оттеснить на задний план стратегические интересы.

Die Zeit:

— Многие теперь требуют провести референдумы и в других странах. На ваш взгляд, итоги референдума в Германии отличались бы от британских?

Ю. Хабермас:

— Думаю, да. Европейское единение было — и до сих пор остается — в интересах Германии. В течение первых послевоенных десятилетий лишь благодаря нашим осторожным действиям и желанию быть «хоро­шими европейцами» мы смогли постепенно восстано­вить полностью разрушенную национальную репута­цию. В результате нам удалось заручиться поддержкой ЕС для воссоединения страны. Германия извлекла мак­симум выгоды из членства в Европейском валютном союзе, что особенно проявилось в период кризиса евро. И поскольку Германия с 2010 года отстаивает в Европейском совете* вопреки Франции и югу Европы неолиберальные принципы своей политики экономии, то для Ангелы Меркель и Вольфганга Шойбле* нет ничего проще, как изображать из себя внутри страны истинных представителей европейской идеи. Хотя у них очень национальный взгляд на вещи. Но этому руководству нет резона опасаться, что какое-то независимое от правительствен­ного курса СМИ проинформирует насе­ление о настоящих причинах, которые в других странах ЕС привели к совсем иной оценке ситуации.

Die Zeit:

— Вы упрекаете прессу в лояльно­сти правительству? Но г-жа Меркель уж точно не может пожаловаться на недоста­ток критики. По крайней мере, в вопросах миграционной политики.

Ю. Хабермас:

— Собственно говоря, это не наша тема. Но скрывать не буду: мигра­ционная политика вызвала противоречи­вые оценки в немецком обществе и разде­лила позицию прессы в стране. Таким образом, закончилось затянувшееся на годы беспрецедентное состояние оцепене­ния в политическом публичном простран­стве. Но я имел в виду предыдущий, поли­тически очень острый период кризиса евро. Вот тогда следовало бы ожидать в широкой общественности таких же острых дебатов по поводу антикризисной политики ФРГ. Технократический курс, имеющий лишь отсрочивающее действие, обсуждался как контрпродуктивный по всей Европе, но не в ведущих двух еже­дневных и двух еженедельных печатных изданиях, которые я регулярно читаю. Если это наблюдение верно, то объясне­ние причин требует социологического исследования. А я спрашиваю себя с пози­ции активного газетного читателя: «Не может ли быть так, что этот пенный ковер политики усыпления госпожи Меркель распространяется не без определенного содействия прессы, занявшей приспособ­ленческую позицию?» Без альтернативно­го мышления мыслительный горизонт сужается. В настоящий момент я наблю­даю поставку очередной партии транквилизаторов. Например, в последнем репор­таже о программной конференции СДПГ позиция правительственной партии отно­сительно такого важного события, как брекзит, что объективно должно горячо интересовать каждого, излагается, как сказал бы Гегель, в камердинерской перспективе и сводится к теме следующих выборов в бундестаг и личным взаимо­отношениям между господином Габриэ­лем и господином Шульцем.

Die Zeit:

— Как вы считаете, желание бри­танцев покинуть ЕС имеет скорее нацио­нальные и сугубо внутренние причины? Или это симптом кризиса Европейского союза в целом?

Ю. Хабермас:

— И то и другое. У британ­цев совсем другая история за спиной, чем у тех, кто на континенте. Политическое сознание мировой державы, которая в ХХ веке дважды была победоносна, а теперь сдает свои позиции в мировой политике, с трудом примиряется с изме­нившимся положением. С таким нацио­нальным самосознанием Великобрита­ния оказалась в затруднительной ситуа­ции еще в 1973 году, когда исключитель­но из экономических соображений вступила в Европейский экономический союз, поскольку политические элиты при Тэтчер, Блэре и Кэмероне отнюдь не намеревались отказываться от дистанци­рованного взгляда на материк. Таким был взгляд Черчилля, который в 1946 году в своей по праву знаменитой европейской речи в Цюрихе видел Британскую импе­рию в роли благосклонного крестного отца будущей объединенной Европы — но никак не составной ее части. Бри­ танцы и в Брюсселе действовали по принципу: «Умыться и не замочиться» и вели политику оговорок.

Die Zeit:

— Вы имеете в виду экономическую политику?

Ю. Хабермас:

— У британцев было отчет­ливо либерально-рыночное представле­ние о ЕС как зоне свободной торговли, нашедшее выражение в отношении к политике расширения ЕС без соответствующего укрепления сотрудничества. Без Шенгена и без евро. Исключительно инструменталистский подход политиче­ских элит к ЕС отразился и в агитацион­ной кампании лагеря под девизом «Остаться». Равнодушные его сторонники ограничились лишь экономическими аргументами в своей кампании запугива­ния. Каким же образом в широких массах может утвердиться дружественная к Европе позиция, если политическое руко­водство в течение десятилетий вело себя так, будто бесцеремонное продвижение национальных интересов является достаточным условием единения в наднацио­нальном сообществе государств? При отдаленном рассмотрении фигуры таких эгоцентрично действующих игроков, как Кэмерон и Джонсон, представляют собой два разных, изобилующих нюансами воплощения сегодняшнего провала политических элит.

Zeit:

— В этом голосовании бросается в глаза не только раскол между молодежью и стариками, но и между городами и сельской местностью. Мультикультурный го­род потерпел поражение. Почему вдруг возникло противостояние национальной идентичности и европейской интеграции? Видимо, европейские политики недооце­нили взрывоопасность национального и культурного эгоизма?

Ю. Хабермас:

— Вы правы. Решение бри­танских избирателей отразило в некото­рой степени и общее состояние кризиса в ЕС и его странах-участниках. По резуль­татам анализа референдума повторяется сценарий, который наблюдался во время президентских выборов в Австрии и у нас на последних выборах в ландтаг. Сравнительно высокое число проголосо­вавших говорит о том, что популистско­му лагерю удалось мобилизовать тради­ционно не голосующий сегмент населе­ния. Эти голоса рекрутируются из марги­нальных групп общества, которые ощущают себя «отщепенцами». Такому выводу соответствует и другой результат, когда более бедные, социально уязвимые и менее образованные слои относительно чаще голосовали за выход из ЕС. Не только раскол мнений в сельской местно­сти и городах, но и географическое рас­пределение сторонников брекзита, их концентрация в регионе Мидленд и частях Уэльса, в том числе и в опустев­ших индустриальных зонах, которым экономически так и не удалось восстано­виться, говорят о социальных и экономи­ческих предпосылках брекзита. Резкое обострение социального неравенства и ощущение безысходности от того, что интересы этих жителей не представлены на политическом уровне, создают моти­вационный фон для мобилизации против «чужих», отказа от объединенной Евро­пы и ненависти к Брюсселю. Для напуганного повседневного мира «национальный и культурный эгоизм», как выговорите, становится стабилизирующей опорой.

Die Zeit:

— Это действительно только соци­альные вопросы? Ведь сейчас наблюдает­ся поистине историческое движение к идее национальной самопомощи и отказу от кооперации. Наднациональные институты означают для граждан потерю конт­роля. Они думают: «Только нация — та скала, на которой можно строить». Не доказывает ли это, что трансформация национальной демократии в транснацио­нальную потерпела неудачу?

Ю. Хабермас:

— Попытка, которая даже не предпринималась, не может быть назва­на неудачной. Определенно призыв Take back control («Вернем себе контроль!»), сыгравший свою роль в ходе референду­ма, — симптом, требующий серьезного рассмотрения. Наблюдателю бросается в глаза очевидная иррациональность не только результатов голосования, но и самой агитационной кампании. Также и на континенте ксенофобские движения набирают силу. Социально-патологиче­ские черты политически разнузданной агрессивности указывают на то, что повсеместное системное давление эко­номически неуправляемого и виртуально разрастающегося глобального общества перенагружает формы социальной ин­теграции, которые демократично были отлажены в национальном государстве. Это вызывает регрессию. Как пример, фантазии в духе Вильгельма Завоева­теля небезызвестного Ярослава Качинь­ского, ментора действующего польского правительства. После британского рефе­рендума он предложил переформиро­вать ЕС в свободный союз суверенных национальных государств, чтобы затем незамедлительно объединиться в бряцающую оружием милитаристскую су­пердержаву.

Die Zeit:

— Но можно сказать, что Качинь­ский всего лишь реагирует на потерю контроля национального государства.

Ю. Хабермас:

— Как и все симптомы, ощу­щение потери контроля имеет реальную причину — выхолащивание национально­-государственных демократий, которые ранее предлагали гражданам шанс участвовать в создании условий их обще­ственного существования. Британский референдум продемонстрировал наглядные примеры ключевого слова «постдемо­кратия». Очевидно, что инфраструктура, благодаря которой политическая обще­ственность в состоянии существовать, развалена. После подведения первых ито­гов референдума ни медиа, ни конкури­рующие партии не проинформировали население о релевантных вопросах и эле­ментарных фактах, дающих основу для разумного формирования суждения, не говоря уже о том, чтобы предоставить сумму аргументов за и против полярных точек зрения в общественном мнении. Экстремально низкое участие якобы ущемленной в пользу стариков молодежи от 18 до 24 лет является еще одним харак­терным показателем.

Die Zeit:

— Звучит так, будто снова виновата пресса.

Ю. Хабермас:

— Нет, но анализ поведения этой возрастной группы дает ключ к пониманию, как в электронный век молодые люди используют медиа и как изме­нилось их отношение к политике в целом. Согласно идеологии Силиконовой доли­ны, мир спасут рынок и технологии, а демократия, как и все старомодное, оста­нется за бортом. В этой связи фактором, требующим серьезного отношения, стала всеобщая тенденция к «огосударствле­нию» политических партий. Так что отнюдь не случайно политика европей­ского уровня не укоренилась в граждан­ском обществе. Ведь она так организова­на, что стратегические экономико-политические решения, касающиеся всего общества, лишены процедуры демократического формирования воли [необходи­мого для их принятия]. Это технократиче­ское размытие повестки дня, с чем граж­данам еще предстоит столкнуться, не вызвано естественной судьбой, а является следствием закрепленного в договорах дизайна. В связи с этим играет роль и политически намеренное распределение полномочий между национальным и европейским уровнями. Власть ЕС сосредоточена там, где существует веро­ятность взаимной блоки­ровки национально-госу­дарственных интересов. Правильным ответом на это могла бы стать транс­национализация демократии. Иным способом в тесно взаимосвязанном мировом сообще­стве невозможно компенсировать потерю контроля, которой так боятся граждане и которая действительно наступила.

Die Zeit:

— Однако многие уже перестали верить в возможность транснационализа­ции демократии. Для социолога Вольф­ганга Шреека ЕС стал машиной дерегуля­ции [рынков]. ЕС, по его мнению, не защищал нации от дикого капитализма, а, напротив, подвел их к нему. Теперь нацио­нальные государства должны снова взять все в свои руки.

Ю. Хабермас:

— Анализ кризиса Вольфган­га Шреека основывается на убедительных эмпирических данных. Я разделяю его вывод об износе демократической суб­станции, институализированные формы которой существуют пока только в нацио­нальных государствах. Я разделяю и дру­гие похожие диагнозы политологов и юристов, которые указывают на фаталь­ные для демократии последствия введения новых политических и правовых форм «правления по ту сторону нацио­нальных государств». Но защитительная речь о возвращении к формату маленьких национальных государств меня не убеж­дает. Так как на глобализированных рын­ках этими государствами нужно управлять в стиле глобальных многопрофиль­ных концернов. А это означает оконча­тельную капитуляцию политики перед императивами нерегулируемых рынков.

Die Zeit:

— Появилось интересное разделе­ние на два лагеря. Для одного ЕС как политический проект себя изжил, и брек­зит дал четкий сигнал к тому, что Европу нужно демонтировать. Другая сторона, например Мартин Шульц, говорит: «Так дальше не может продолжаться. Кризис ЕС обусловлен именно отсутствием углубления — есть евро, но нет европей­ского правительства, нет экономической и социальной политики». Кто прав?

Ю. Хабермас:

— Когда Франк-Вальтер Штайнмайер на следующее утро после брекзита пригласил на встречу министров иностранных дел шести государств-осно­вателей и соответственно взял инициативу в свои руки, Ангела Меркель мгновенно почувствовала опасность. Потому что в формате этой встречи читается желание после всех потрясений начать реконструи­рование Европы из ее ядра. В ответ на это она настояла на том, чтобы в первую оче­редь искать единения среди оставшихся 27 государств — членов ЕС. Прекрасно зная, что конструктивное единение в этом кругу и с такими авторитарными националиста­ми, как Орбан или Качиньский, невозмож­но, Ангела Меркель решила фактически подавить в зародыше саму мысль о даль­нейшей интеграции. В Брюсселе она при­звала Совет занять позицию выжидания. Возможно, она еще надеется на успешную нейтрализацию торговых и экономико­-политических последствий брекзита или даже его пересмотр.

Die Zeit:

— Ваша критика не нова. Вы часто упрекали госпожу Меркель в политике «статус-кво». По крайней мере, в том, что касается европейской политики.

Ю. Хабермас:

— Я опасаюсь, что ее полити­ка умиротворения укоренится или уже уко­ренилась —  и никаких перспектив. Аргумент звучит так: «Не переживайте, Европейский союз всегда же менялся!» А в действительности это бессмысленное барахтанье в условиях нарастающего кризи­са евро привело к тому, что ЕС в реактив­ном режиме приспособления уже не в состоянии функционировать, «как рань­ше». Такое суетливое приспособление к нормальности «яростного затишья» приво­дит к отказу от методов политического управления. И при этом именно Ангела Меркель была человеком, который дважды впечатляюще опроверг распространенное среди социологов мнение о недостаточном пространстве для политических маневров — при решении вопросов глобального потепления и проблемы принятия бежен­цев. Зигмар Габриэль и Мартин Шульц­ единственные авторитетные голоса, кото­рые еще сохранили политический темпера­мент и не желают мириться с застенчивым отказом политики от любой попытки думать хотя бы на три или четыре года впе­ред. Связь с реальностью потеряна, когда политическое руководство предоставляет­ся свинцовому ходу истории. «В опасности и крайней нужде нерешительность приво­дит к беде» — в эти дни мне часто прихо­дилось вспоминать фильм моего друга Александра Клюге. Разумеется, люди лишь спустя время узнают о том, что были и дру­гие возможности. Но прежде чем отвергать любую неиспробованную альтернативу, нужно попытаться представить нашу современность как прошлое в современно­сти будущего историка.

Die Zeit:

— Но как можно представлять укрепление Союза так, чтобы граждане не опасались дальнейшей потери демократи­ческого контроля? До сих пор любая попытка укрепления вызывала рост евроскепсиса. Вольфганг Шойбле и Карл Ламерс годами ранее говорили о Европе двух скоростей, о ядре Европы. И тогда вы с ними соглашались. Как можно это пред­ставить? Для этого нужно изменить дого­воры?

Ю. Хабермас:

— Созыв представительного конвента с целью внесения серьезных поправок в существующие договоры и референдумы будет иметь смысл только тогда, когда ЕС сформулирует наиболее острые проблемы и активно возьмется за их решение. Самые острые проблемы сего­дняшнего дня — это продолжающийся кризис евро, нерешенная проблема с бе­женцами и актуальные вопросы безопасности. Но одно их перечисление в какофонической компании 27 участников Европей­ского совета делают консенсус немысли­мым. Компромиссы возможны только среди готовых идти на компромиссы парт­неров, при этом их стратегические интере­сы не должны слишком сильно расходить­ся. Обеспечить минимальный уровень кон­вергенции интересов вероятней всего среди членов Европейского валютного союза. Кризисная судьба единой валюты, причины которой, впрочем, очень хорошо исследованы наукой, уже годами связывает эти страны друг с другом, пусть даже и асимметричным образом. Поэтому еврозо­на предлагается как естественная величина для определения будущего ядра Европейского союза. Если бы страны — члены валютного союза имели политическую волю, то они воспользовались бы закреп­ленным в договорах принципом «тесного сотрудничества» и сделали первые шаги к дифференциации такого ядра, а также к давно назревшему формированию парт­нерского состава для еврогруппы Совета в рамках Европейского парламента.

Die Zeit:

— Это вызовет раскол ЕС.

Хабермас:

— В отношении этого плана прозвучат упреки в «раско­ле». Но при условии, что кто-то действительно заинтересован в европейском единении, этот упрек не обоснован. Ибо функционирующее ядро Европы заста­вит поляризированное население всех стран — участников Союза поверить в смысл этого проекта. Только при таком условии можно привлечь граждан даже тех государств, где упорно дорожат суве­ренитетом, к возможности вступить в Союз, который всегда (!) должен быть для всех открыт. В этой перспективе, однако, следует добиваться согласия выжидающих правительств, так как они с самого начала должны признать этот проект. Первый шаг к компромиссу внутри валютного сообщества очевиден: ФРГ должна прекратить препятствовать более тесной финансовой, экономической и социально-политической коопе­рации, а Франция — пойти на уступки в соответствующих вопросах своего суве­ренитета.

Die Zeit:

— И кто [из них] блокирует?

Ю. Хабермас:

— У меня долго было впечатление, что сопротивления нужно ожидать в большей степени со стороны французов. Но сегодня это не так. Любая попытка укрепления разбивается сегодня из-за твердолобой позиции правящего блока ХДС/ХСС, в котором уже систематически недооценивают своих избирательниц и избирателей. Каждый раз, когда в пред­дверии очередных выборов они разжи­гают национальный экономический эго­изм, они не в силах понять, что граждане ФРГ в большинстве своем способны идти на значительные уступки в их личном интересе. Им достаточно лишь энергично предложить дальновидную и хорошо обоснованную альтернативу вялотекуще­му продолжению прежнего курса и преж­него опыта.

Die Zeit:

— Брекзит усиливает немецкое влияние. Германия уже сейчас восприни­мается как гегемон. Как она может прийти к такому пониманию?

Ю. Хабермас:

— Возвращение к предпо­лагаемой национально-государственной «нормальности» вызвало у нас в стране изменения в менталитете, который деся­тилетиями формировался в ходе полеми­ческих дискуссий в старой ФРГ. Но теперь определяющими становятся воз­растающий самоуверенный стиль и все более отчетливая «реалистическая» ориентация политики Берлинской республи­ки [объединенной Германии] в сторону внешнего мира. С 2010 года мы наблюда­ем, как германское правительство исполь­зует невольно закрепившуюся за ним ведущую роль в Европе все чаще в собст­венных, чем в общих, интересах. Даже передовая статья Frankfurter Allgemeine Zeitung сетует на контрпродуктивное дей­ствие германской политики, «так как она все чаще и чаще путает европейское руко­водство с насаждением собственных представлений о порядке». (FAZ, от 29.06.2016). Германия — немотивирован­ный, равнодушный и неподготовленный гегемон, который одновременно использу­ет и отвергает нарушенное равновесие в европейском распределении власти. Это пробуждает неприязнь, особенно в стра­нах еврозоны. Как себя должен чувство­вать испанец, португалец или грек, если в результате принятой на Европейском совете политики экономии он теряет рабо­чее место? Он не может призвать к ответу немецких членов правительства, которые проводят эту политику в Брюсселе. Так как он не может их избирать или требо­вать их отстранения от должности. Но во время кризиса в Греции он наверняка читал, как те же самые политики с негодо­ванием отвергали ответственность за те социально катастрофические послед­ствия, которые они же и допускали при утверждении подобных программ эконо­мии. До тех пор пока существует эта неудачная недемократичная структура, не стоит удивляться антиевропейским настроениям в обществах. Демократии в Европе невозможно достичь никаким дру­гим путем, кроме как через укрепление европейского сотрудничества.

Die Zeit:

— Это означает, что правые группи­ровки только тогда исчезнут, когда станет больше объединенной Европы и ЕС демо­кратически реорганизуется?

Ю. Хабермас:

— Нет, уже в ходе этого про­цесса они должны потерять влияние. Если я правильно вижу, то сегодня все стороны исходят из того, что ЕС нужно вернуть к себе доверие, чтобы перекрыть кислород правому популизму. Одна из сторон выбрала целью демонстрацию своей дееспособности, чтобы игрой мус­кулов завлечь правую клиентуру. Слоган звучит так: «Никаких разглагольствова­ний, только компетентное решение проблем». С этой точки зрения Вольфганг Шойбле теперь уже и публично отрекся от своей идеи о ядре Европы. Он пол­ностью ставит на интерговернментализм, то есть на то, чтобы главы правительств и государств договаривались между собой. Он выбирает видимость успешного со­трудничества сильных национальных государств. Но примеры, которые он при­водит — цифровой союз Эттингера, евро­пеизация военного бюджета или энерге­тический союз, вряд ли будут восприняты как желаемый импонирующий эффект. И в случае действительно безотлагатель­ных проблем — сам он называет при этом миграционную политику и формирование европейского права на убежище, оставив в стороне драматически выросший уро­вень безработицы среди молодежи в южноевропейских странах, — затраты на кооперацию будут так же высоки, как и раньше. На это другая сторона предлагает в качестве альтернативы углубленное и обязательное для всех сотрудничество в более узком кругу надежных и готовых к сотрудничеству государств. Такому союзу не нужно будет заниматься поиском про­блем, чтобы подтвердить свою дееспособность. Еще в процессе его формирова­ния граждане должны быть уверены, что необходимые меры по решению социаль­ных и экономических проблем, которые вызывают чувство неуверенности, страх опуститься вниз по социальной лестнице и ощущение потери контроля, уже пред­приняты. Социальное государство и де­мократия образуют внутреннюю взаимосвязь, которую в рамках валютного союза отдельное государство не в состоянии гарантировать.

Перевод с немецкого языка Нины Манджиевой

Ван Гуанги. Материалист. 2006