Общая тетрадь

вестник московской школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Тема номера

Тема номера

Война и мир

Европа и Россия

Точка зрения

История учит

Гражданское общество

Дискуссия

Горизонты понимания

Наш анонс

Наш анонс

№ 70 (1-2) 2016

Российское общество: чувства и ожидания

Алексей Макаркин, первый вице-президент Центра политических технологий

На фоне длительной стагнации основных показателей экономики России все чаще в политических, экспертных и медиа-сообществах возникают дебаты, обнародуются сценарии и прогнозы в связи с перспективами институцио­нально-экономического и социального развития страны. Выдвигаются гипотезы, часто противоречивые, способов реформирования важнейших компонентов Российского государства. Задаются вопросы: будут ли проводиться реформы? Если будут, то как? Какая роль в этой пере­стройке N2  отводится отдельным сценариям, школам, персонам? Какое место может занять, например, Алексей Кудрин, который возглавляет совет Центра стратегиче­ских разработок и стал заместителем руководителя Экономического совета при президенте. Что может он предложить в качестве реальной программы выхода стра­ны из кризиса?

В стране создается Российская гвардия — принципиаль­но новая силовая структура. И в этой связи возникают вопросы: что это может означать, и как это связано с состоянием общества? Чтобы ответить на поставленные вопросы, необходимо осмыслить общую картину вос­приятия обществом своего положения.

Общественное мнение

Без разговора об отношении общества к государству нельзя понять возможное развитие событий. Сегодня общественное мнение не благоприятствует реформам. Есть два интересных исследования Левада — Центра (нача­ло 2016 г.). Одно — «Какая политическая система для вас предпочтительна?» — советская, современная или запад­ная. Сейчас относительное большинство россиян высказываются за советскую систему (37%), а количество «западников» заметно сократилось. В 1996 году их было почти 30%, сейчас — 13%. Запад не только наш полити­ческий, но и ментальный, цивилизационный противник, утверждают по телевидению. Тут, мол, сплошные иммигранты; стоит приехать сюда человеку, как его могут взорвать или зарежут исламисты. Это страшная циви­лизация: на глазах у детей убивают живот­ных в зоопарках, всюду однополые браки, гомосексуалисты и т.д. Запад отвергается не только на рациональном, но и на эмо­циональном уровне.

Интересно, что нынешнюю политиче­скую систему в России поддерживают 23% респондентов — и это несмотря на сохраняющийся (хотя и слабеющий со временем) «крымский» энтузиазм. Это свидетельствует о том, что мощная поддержка конкретных действий президента и результатов внешней политики власти не означает одобрения политического уклада в целом. Более того, присоедине­ние Крыма вписывается в контекст ностальгии по «благостным» советским временам, когда страна была сверхдержа­вой, а советские люди отдыхали на крым­ском побережье.

Отношение к экономической политике также интересно. Распределение благ в социальной сфере и планирование в эко­номике поддерживают 52% респондентов. Практически никогда за последние два десятилетия эта цифра не опускалась ниже 50%, даже в первой половине кри­зисного 2008 года. Лишь 26% предпочи­тают частную собственность и рыночные отношения в качестве доминирующего уклада.

Власть и реформы

Такова самая общая картина настроений в обществе. А как обстоят дела во власти? Каковы ее действия, намерения, прогнозы ситуации в стране? Первое, что сегодня, кажется, начинают осознавать — это необходимость структурных реформ, мас­штабных преобразований, которые долж­ны коснуться не только экономики, но и общественных отношений. Например, реформирование отношений между госу­дарством и гражданином — в частности, масштабные реформы судебной системы на всех уровнях осуществления правосу­дия. Эта реформа, наверное, наиболее назрела, так как современное состояние судебной и правоохранительной системы явно числится среди главных причин паралича модернизационных процессов.

Вторая область реформ — оптимизация финансово-бюджетной сферы в условиях нехватки средств. С одной стороны, неизбежно сокращение расходов, в том числе и социальных, а с другой — повы­шение эффективности государственного управления на всех его уровнях.

Беда, однако, в том, что столь необходи­мые структурные реформы маловероятны в силу двух проблем. Про общество я уже сказал: нет коалиции, нет обладающих необходимыми ресурсами людей, которые могли бы объединиться и выступить за эти реформы.

Поскольку подталкивание реформ снизу отсутствует, актором может выступить власть. В нашей истории было много реформ, некоторые из них стали букваль­но самыми настоящими «революциями сверху», если воспользоваться терминологией историка и писателя Натана Эйдельмана. Вспомним великие реформы Александра II и реформы конца 80-х годов прошлого века. Но сейчас власть ориенти­рована на удержание статус-кво, на кон­сервирование порядков, устраивающих чиновничество, депутатский корпус, слу­жителей Фемиды, многих бизнесменов.

Более того, не только власть, но и элиты ориентированы на статус-кво. Они все получили и не хотят этого лишиться. Им хорошо живется при нынешней судебной системе, вполне лояльной, как показывает практика правоприменения, к коррупции, и подходит такая система государственно­го управления, ведения дел в экономике, где система откатов, конкурсные процеду­ры для своих и прочие криминальные схемы органично вписаны в порядок жи­зни чиновников, решающих вопросы там, где крутятся финансы, особенно госу­дарственные.

Похоже, сейчас Алексей Кудрин возвра­щается во власть. Может быть, со своими сторонниками он затеет какие-то полити­ческие и иные полезные реформы. Не стану гадать, есть ли у Кудрина какой-то свой антикризисный план и какова его суть. Напомню лишь, что был в свое время проект Германа Грефа, кстати, на площадке упомянутого Центра стратеги­ческих разработок (ЦСР), который им же был основан в 1999 году. В этом проекте были и серьезные политические компоненты, то есть программа ЦСР не была чисто экономической. Например, была реализована идея суда присяжных. Был предусмотрен ряд реформ в судебной сфере, которые имели реальное политическое значение. Или, например, был разра­ботан правовой режим оборота земель сельскохозяйственного назначения. При­чем, если при Грефе отдельные преобразо­вания осуществлялись с целью повыше­ния инвестиционной привлекательности страны, то Кудрин в своем сценарии реформирования может опираться на иные идеи. Однако реализовать их ему будет непросто, сложнее, чем Грефу, кото­рый уже в 2000 году был министром эко­номического развития и торговли и про­двигал свои идеи изнутри правящей системы. Кудрину же предстоит преодо­леть некие барьеры, потому хотя бы, что к такому советнику с неясными полномо­чиями, я думаю, отношение может быть достаточно скептическое. Более того, слухи о том, что Кудрин может стать новым премьером, не способствуют его популярности внутри действующего правительства, что вполне естественно пси­хологически.

Есть и другая проблема реализации институционального и экономического реформирования по сценарию Кудрина.

В России были реформы, направленные на снижение административных барьеров в отношении малых предпринимателей. Был принят хороший закон, где значитель­ная часть барьеров была снята, суще­ственно сокращено количество видов дея­тельности, подлежащих лицензированию. Однако через какое-то время стало ясно, что нагрузка на предпринимателей в результате выросла, так как на месте мно­жества небольших барьерчиков были выстроены два-три, но огромных барьера. Такая профанация реформы (и экономиче­ской, и политической) также возможна, она имеет достаточно серьезную и груст­ную традицию.

Особенности оптимизации

Первое крупное оптимизационное меро­приятие — хорошо известная монетизация льгот в 2005 году — было проведено крайне плохо. Власть полагала, что если объяснить народу достоинства монетиза­ции два-три раза, то этого достаточно. Но народ вышел на улицу. Общество вообще к слову «реформа» с 90-х годов относится плохо. А здесь такой страх — отбирают привычные льготы! И это не просто удар по материальному положению, но и ущерб статусу. Льготы воспринимаются не только как материальный эквивалент, но и как знак признания обществом особых заслуг — трудовых, воинских и дру­гих. Этот протест удалось погасить огром­ными денежными вливаниями, благо деньги на это тогда были.

С тех пор власть начала работать с обще­ством аккуратнее. Это не означает, что она отказалась от оптимизационных меро­приятий, но стала учитывать обществен­ную психологию. Например, реформы предпочитают теперь не называть рефор­мами. Обществу объясняется, что прохо­дят абсолютно рутинные мероприятия,­ например, оптимизация числа медучреж­дений, школ в сельской местности.

Кроме того, оптимизационные мероприя­тия растягиваются во времени: в одних регионах их проводят раньше, в других позже, и при этом всячески подчерки­ваются их плюсы. Что пациентам стало лучше, что студенты радуются, когда учатся в укрупненных университетах, которые скоро будут похожи если не на Оксфорд (Запад же плохой!), то на китай­ский университет Цинхуа*. Тем более что плюсы в ряде случаев являются реальны­ми — это не только пиар. Например, рас­тет зарплата преподавателей, хотя и за счет увеличения нагрузки.

Наконец, у самих работников структур, подлежащих оптимизации, интересы нередко различны — и их разногласия можно дополнительно стимулировать. Допустим, в учреждении происходит существенное сокращение штатов. Работники сразу делятся на несколько групп, тем более что в России отсутствуют сильные и влиятельные профсою­зы, которые могли бы их сплотить. Те, кто знает, что остаются, становятся активны­ми сторонниками реформ. Они выигры­вают, могут получить дополнительные финансовые доходы, более высокий ста­тус. Второй тип — менее уверенные; они пытаются зацепиться за место, доказы­вают своим руководителям, что они самые лучшие, самые преданные. Иногда даже информируют руководство о том, кто не вполне благонадежен; каждый играет сам за себя. Третьи — те, кто, наоборот, уве­рен в себе, но не принимает эти измене­ния. Такие могут уйти сами. Понятно, что в небольших городах это значительно сложнее, но в крупных — Москве и Петербурге — это существенно проще. Соответственно у всех этих групп есть свои стратегии, не предусматривающие участия в коллективном протесте. Наконец, четвертая группа поднимает флаг борьбы, организует митинги, обращается к парламентской оппозиции, а иногда даже внепарламентской. Однако они составляют меньшинство.

Теперь в повестке новые оптимизацион­ные мероприятия. Когда у нас сейчас гово­рят о реформах, имеются в виду именно они. Не масштабные структурные рефор­мы, авторами которых выступают действи­тельно квалифицированные люди. Другое дело, что будет затронута священная коро­ва, которую не затрагивал никто, — это пенсионная реформа. Как мы знаем, это сделано уже в очень многих странах. Совсем недавно это произошло в Белоруссии, где Александр Лукашенко, прав да, пошел по консервативному сценарию, повысив пенсионный возраст на три года для мужчин и для женщин. В России предложен шоковый сценарий — повы­шение пенсионного возраста для мужчин на пять лет, а для женщин на десять. Мне кажется, тут хотят сперва, слегка людей напугать, а потом немного отступить, то есть сбросить пару лет. Это для начала, а потом будет видно. Ясно одно — повышать пенсионный возраст придется, потому что государст­во просто этих расходов не выдерживает при нынешней демографической нагруз­ке и в кризисной ситуации.

Запас прочности

Каков в этой ситуации запас прочности у власти? Как общество сейчас оценивает действия власти? Исследования Левада­-Центра показывают, что за последние пол­года заметно снизились все рейтинги, кроме президентского. В 2014 году после присоединения Крыма рейтинги пошли вверх, президентский рейтинг «рванул» и потянул за собой все остальные. Наши граждане прониклись теплыми чувствами даже к депутатам Государственной думы, которых обычно не слишком жалуют: в 2014-м и большей части 2015 года Дума оказалась в плюсе, чего не было, по край­ней мере, с середины 90-х годов, с самого создания Думы. Депутаты воспринима­лись как «государевы люди», голосовав­шие за присоединение Крыма. И все же в декабре 2015-го Дума уже была в неболь­шом минусе: ее работу одобряли 48% рес­пондентов, а не 51 %. Позже это соотношение вернулось к обычному состоянию — 40% одобряющих против 59% не одоб­ряющих. Губернаторы удостоились одина­ковой оценки одобрения и недовольства — 49%. Оценка деятельности правительства была в большом плюсе. Сейчас она уста­новилась на уровне обычных величин под­держки и неодобрения — 48% к 51 %. Премьер-министр был в огромном плюсе — 23 пункта (62%) одобрения. Сейчас плюс 10 — немало, но куда меньше, чем раньше.

Таким образом, общество ощущает, что большие ожидания не реализовались, поэтому ищет ответственных, виноватых. Самые виноватые, конечно, депутаты, которые, по мнению россиян, принимают плохие законы и бездельничают, но и дру­гих все чаще винят.

Но есть две важные оценки, которые насе­ление ставит достаточно стабильно: это одобрение деятельности президента и вопрос о том, правильной ли мы дорогой идем или ошибочной.

Президентский рейтинг держится почти как скала — на уровне 850/0 в декабре 2015-го и на уровне 82% сейчас. Относительно того, правильной ли доро­гой идет страна, соотношение в декабре 2015-го было 56 к 27% в пользу «правильности». Сейчас 50 к 37%. Ухудшилось, но не критически, отношение населения к депутатам и к главам регионов.

Почему это происходит? Для понимания этого проводятся фокус-групповые иссле­дования, когда людей спрашивают не только о том, что они считают, но и почему они так считают. В ходе таких исследований (их проводят и Центр политических техно­логий, и другие аналитические и социологические структуры) даются разные отве­ты, но примерно одинаковые по идее: если не президент, то кто? Если мы сейчас откажем в доверии президенту, то дальше полная безнадежность. Ощущение такое, что люди на рациональном уровне могут разо­чароваться в политике, а на эмоциональ­ном не рискуют расставаться с «путинско-крымским эффектом», с оппозицией Западу, невзирая на санкции.

И второй аспект, который традиционно свойствен президентскому рейтингу. Он связан с двумя факторами. Первый — это безальтернативность. Общество не видит других серьезных кандидатов. Даже те, кто голосует за Зюганова или Жириновского, в большинстве своем не видят их на посту главы государства. Они голосуют по инерции или из протеста.

Второй фактор заключается в том, что президент — это человек, который отвеча­ет за политику. Люди не хотят глубоко погружаться в нее; им удобнее перело­жить ответственность на конкретного человека. Он президент, у него есть результаты, пусть работает, мы не хотим об этом думать, у нас и других дел полно — таков примерно ход их мыслей.

Рейтинг президента к тому же во многом отделяется от экономических факторов. Если в холодильнике становится меньше продуктов, то виноваты депутаты-дармо­еды, виновато некомпетентное правитель­ство. Президент выводится за скобки. Серьезное падение рейтинга президента возможно только в случае, если общество сочтет, что ситуация совершенно безнадежная. Непопулярный курс может сни­зить этот рейтинг, но не сразу, а в течение достаточно длительного времени, так как 82% — достаточно высокий запас прочно­сти. Даже если рейтинг президента сни­зится, например, до 70 65% (это его рейтинг до Крыма), то это все равно колос­ сальный отрыв от всех возможных конку­рентов.

Разум и эмоции

Интересно, кто эти 30% граждан, кото­рые не считают, что мы идем в правильном направлении, и в то же время одобряют деятельность президента? Думаю, что это результат подавления разума эмоциями. То есть на рациональном уровне человек понимает, что с политикой что-то не так, но он психологически держится за президента, у него есть ощущение, что без президента все рухнет. Это основано на опыте конца 80 — 90-х годов, когда властный тотальный контроль сменился вакуумом власти, а обществу новый правящий класс просто посоветовал: «Разбирайтесь сами. Зараба­тывайте, как сможете, конкурируйте, выживайте. Кто пробьется наверх, тот молодец, кто упадет, тому просто не повезло, тот слабак». Это был колоссаль­ный травмирующий фактор, люди не хотят чего-то подобного, и на этом фоне сложилось предпочтение видеть у власти лидера, в каком-то смысле уподобляемого царю в прежние времена. Само собой про­исходило сравнение нового президента с предшественником. Борис Ельцин сла­бый, пожилой, можно назвать массу дру­гих минусов. Новый президент, наоборот, сильный, молодой и способный управле­нец. Постепенно в его образе начали утверждаться черты суверена, охраните­ля Отечества и его духовных ценностей. И вот после Крыма это уже харизматич­ный лидер с имперскими амбициями.

Поэтому, даже если дела в стране идут не так, как хотелось бы, виноваты депутаты, которые такой жуткий закон приняли; виноваты Запад и прочие недруги, кото­рым не нужна сильная Россия.

Но кроме эмоций действуют еще и пред­ставления о разделении функций и ответ­ственности. За экономику, например, отве­чают правительство, премьер и опять же депутаты, которые пишут законы. А президент отвечает в первую очередь за внеш­нюю политику и оборону, за что ему все­гда ставили плюсы. Причем параметры внешней политики могут меняться на раз­личных этапах. Вначале гордились тем, что мы теперь сидим в «восьмерке» не на приставном стульчике, как в 90-е, а как полноправные игроки, нас уважают, мы свои для мирового сообщества. Когда нас «ушли» из G8 после Крыма, то одобрение населением внешней политики России сохранилось, но с противоположной моти­вировкой: мы вернули свое, нас пытаются поставить на колени, но у нас есть чем «им» ответить. То есть в распределении ролей между ветвями власти президенту достаются наиболее выигрышные внеш­неполитические шаги, причем обществен­ное мнение реагирует на них достаточно гибко, позволяя в разных ситуациях прово­дить как более жесткую, так и более мяг­кую политику — в зависимости от кон­кретных условий и вызовов.

Иранская аналогия

Важный и, наверное, самый интересный момент — как могут у нас развиваться события дальше. Проведем аналогию — при понимании ее условности, так как речь идет о конкретной ситуации в кон­кретной стране Иран, которая в президентство Махмуда Ахмадинежада оказалась в жестком противостоянии с Западом, вызванном попыткой реализо­вать свою военную ядерную программу. Реакция иранского общества на эти собы­тия претерпела четыре фазы.

Первая фаза — эйфория сразу после вве­дения санкций против страны. На первых порах ничего не происходит. В магазинах ценники не меняются, все хорошо. Главное, что не ударили, не разбомбили, как это сделали с Ираком, живем и даже процветаем. Эйфория проходит в счита­ные месяцы. В России — примерно то же самое.

Вторая фаза: да, стало похуже, но санкции являются не только негативным испыта­нием, но и шансом изменить, диверсифи­цировать экономику, создать ресурсы импортозамещения. Причем этим занима­лись серьезные люди из Корпуса стражей Исламской революции — элитной воен­но-политической структуры, которая име­ет весьма большое влияние абсолютно на все сферы жизни страны. Это огромный конгломерат, у которого есть свои пред­приятия, прежде всего военно-промыш­ленного комплекса. Иранцы начали строить импортозамещение с опорой на офи­циальную идеологию, то есть на жесткие догматы религии и антиамериканизм. Все это зашло в тупик примерно года за полто­ра-два. Результаты импортозамещения в России, его временные рамки примерно такие же.

Третья фаза — застой. В Иране она в первую очередь коснулась среднего класса, традиционно голосующего за реформаторов. Но спад понемногу стали ощущать и другие слои общества. Сейчас и россияне, похоже, испытывают определенные ограничения, особенно в потреблении. Однако большинство насе­ления считает, согласно опросам Левада-Центра, что политику в отношении Запада надо продолжать, несмотря на санк­ции. При этом 31 % респондентов довольно обеспокоены санкциями, что, впрочем, не мешает и им считать оправ­данными действия власти.

Четвертая фаза — это попытка выхода из кризиса, когда люди начинают искать аль­тернативу. В Иране усилилась роль политиков, которые выступали за компромисс с Западом, так называемых реформаторов и умеренных консерваторов. Я их очень условно разделяю, потому что внутри этих групп большое количество неболь­ших группировок, но две большие груп­пы — умеренные консерваторы и рефор­маторы — сплотились вокруг Хасана Рухани, который был приемлем для рах­бара — духовного и политического главы Ирана Али Хаменеи. На выборах 2013 года президентом страны стал Рухани. В июне 2015 года Иран отказался от ядерной программы, а еще через год были отменены санкции. И сейчас Рухани добился больших успехов на парламентских выборах. Его сторонники в коалиции с умеренными консерваторами на выборах в апреле 2016 года получили в парламенте большинство.

Российский вариант

В чем отличие российской политической системы от иранской? В том, что иранская система, притом, что мы ее воспри­нимаем как очень жесткую, негибкую, сугубо идеологическую, на самом деле достаточно эластична. Во всяком случае, в стране возможна передача власти внут­ри исламской элиты, в которой есть раз­ные группы и группировки, связанные не только с какими-то экономическими интересами, но и с идеологическим (в довольно широких рамках исламской идеологии), политическим и внешнепо­литическим выбором. Президентами здесь успели побывать и умеренный консерва­тор Али Акбар Хашеми Рафсанджани, и, пожалуй, самый крайний реформатор Мохаммад Хатами, и крайний консерва­тор Махмуд Ахмадинежад, сейчас ре­форматор Рухани.

У нас система власти отчетливо моно­центрична, выстроена под одного человека, который, особенно после 2014 года, а также в связи с ролью России в иракской кампании и отстаиванием особой позиции в международных делах, все более стано­вится в глазах россиян харизматическим лидером. Президентские выборы 2018 года будут носить скорее плебисцитарный характер, то есть демонстрацию степени поддержки линии президента, что факти­чески означает выбор между «своим» и «чужими». В роли «чужих» выступит все тот же Запад и «пятая колонна» внутри страны.

Поэтому если огромный президентский рейтинг в 82% будет снижаться, все равно до 2018 года запаса прочности вполне хва­тит. Соответственно феномен Рухани (выборной конкуренции) у нас невозмо­жен, а давление на главную фигуру может осуществляться какими-то другими спо­собами.

Главный способ — давление снизу, когда люди достигнут предела недовольства оптимизациями, включая социальную на­грузку на бюджет, повышение пенсионно­го возраста, замораживание зарплат и пен­сий и пр. Давление снизу возможно, оно может принять самые разные, в том числе радикальные формы.

И вот здесь мы возвращаемся к событию, о котором я упоминал в начале, — к соз­данию Национальной гвардии. Стали заметны демонстративные учения внутренних войск (теперь это Нацгвардия) в некоторых регионах, например в Смо­ленске. У каждого учения должна быть какая-то легенда. Легенда учений в Смоленске была следующая: граждане получили огромные платежки за коммунальные услуги, устроили несанкциони­рованный митинг, стали забрасывать полицейских бутылками, камнями и ды­мовыми шашками, а внутренние войска их победоносно разогнали. Можно было, конечно, выдвинуть какой-то другой сценарий: несистемные оппозиционеры, «пятая колонна», экстремисты, амери­канские агенты с криками «Даешь Обаму!» устроили незаконную акцию на американские деньги, на конфетки и печеньки. Это понятно и вполне вписы­вается в доминирующий пропагандист­ский тренд.

А тут легенда куда более реалистичная, населению прямо объясняется, что если самостийно на улицы пойдут даже «свои», с лояльными к первому лицу требованиями «Государь, спаси и защити от этих плохих депутатов и чиновников!», то реакция будет жесткой. Она будет мало отличаться от действий в отношении вне­парламентской оппозиции.

И другой аспект возможных исканий, это уже не давление снизу, а это такие сигналы власти, что надо что-то менять, надо все-таки как-то идти на диалог с наиболее активными общественными группами, причем разными, надо разжимать политическую систему, нужен независимый суд, неотвратимость правосудия. При этом понятно, что никакое элитное давление на президента невоз­можно, попытки такого давления могут привести только к крайне печальным последствиям для любого представите­ля элит, который попытается это сде­лать. Поэтому это будет, конечно же, не давление, а попытки стимулировать, объяснить и т.д. Объяснить, прежде всего, что для самой власти лучше пре­вентивные либерализационные меры, чем вынужденные реформы в куда менее благоприятных условиях (это мы уже проходили в конце существования СССР).

Прогнозировать события после 2018 года, наверное, возможно, но это будут доста­точно спекулятивные прогнозы. Очевидно, однако, что победить на выборах в условиях плебисцита будет значи­тельно легче, чем реализовывать успеш­ный политический курс в условиях дальнейшего сокращения количества ресур­сов, которыми располагает государство.

Томас Шютте. Без названия. 1995Эдуардо Чильида. Наковальня мечты III. 1958