Общая тетрадь

вестник московской школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Тема номера

Тема номера

Война и мир

Европа и Россия

Точка зрения

История учит

Гражданское общество

Дискуссия

Горизонты понимания

Наш анонс

Наш анонс

№ 70 (1-2) 2016

Бабочка на стекле, или Похороны факта

Денис Драгунский, журналист, писатель

Мне уже не раз приходилось слышать эту историю. Маленький мальчик приехал на дачу. Сидит он в комнате на подоконнике, и вдруг на стек­ло с наружной стороны садится бабочка. Мальчик хочет рассмотреть ее получше — прикладывает к стеклу два пальчика, раздвигает их и удивляется, что бабочка не увеличивается, как на экране айфона или айпада.

История забавная, невинно-милая, но вместе с тем ужа­сающая.

Она не о том, что весь мир теперь в гаджетах, все кругом такое цифровое и т.п. Она о том, что современные дети — да и взрослые тоже — потихоньку перестают отличать реальный мир от виртуального. Вещь — от ее изображе­ния. Актера — от роли. В общем, факт — от вымысла. Факту не повезло. Факт — это одно из самых недолговеч­ных изобретений человеческой мысли.

Хотя, разумеется, и слово, и понятие «факт», как и «фик­ция», существовало с древних времен. Есть два латин­ских глагола: facio — «делать» (в самом широком смыс­ле) и fingo — «выделывать, вылепливать», происходящие от индоевропейских корней, первый из которых означает «устанавливать», второй — «лепить из глины».

Возможно, в некую уж совсем древнюю, «допраиндоев­ропейскую» эпоху это был один корень с неким весьма обобщенным значением «делания-устанавливания». Так или иначе, в латинском языке оба глагола применялись при обозначении изготовления вещей, но с существенной разницей: делать из металла — facio, делать из глины — fingo. Хрупкость глиняного изделия обусловила развитие значений этих слов: fingo стало обозначать «выдумывать, сочинять (небылицы)», в то время как facio означало делание всерьез.

То есть factum (факт) и fictum (фикцию) различали — вернее, старались различать.

Потому что наряду со сло­вом factus («сделавный», то есть вещественный, реаль­ный) было и facticius («сделанный», но искусственный; так сказать, сфабрикованный). Но самое главное — все это различение происходи­ло на уровне здравого смысла, повседнев­ной речевой практики. Так говорят, так все считают — значит, так оно и есть.

Что же касается факта как научной катего­рии, то у него история куда более короткая — всего около 300 лет.

Торжество факта (проверенного, подтвер­жденного), который противопоставлен фантазии, началось с Фрэнсиса Бэкона, с его рассуждений о «призраках», туманя­щих человеческий разум, и, разумеется, с сенсационной книги «Предупреждение судьям» (1631). Автором ее был иезуит Фридрих Шпее фон Лангенфельд, неза­урядный поэт и, как оказалось, выдаю­щаяся фигура в развитии европейской мысли и вообще миропонимания.

Шпее был назначен духовником и послед­ним исповедником тех, кого инквизиция приговаривала к смерти за колдовство. Выслушав исповеди двухсот «ведьм», он пришел к потрясшему его выводу: ника­ких ведьм на самом деле нет, а все полеты на метле и совокупления с дьяволом —­ это самооговоры несчастных женщин, сделанные под пытками и под диктовку палачей. То есть это не только страшные сказки, но и порочные фантазии самих инквизиторов.

Рассказывают также, что страх таких ого­воров сам Шпее испытал в молодости: некий старый инквизитор, желая подшу­тить над ним, привел его на допрос «ведь­мы», и эта женщина по наводящим вопро­сам инквизитора тут же опознала в моло­дом священнике черта, с которым она летала на шабаш...

Кстати, недаром знаменитый принцип Томаса, сформулированный в 1928 году («если люди определяют ситуации как реальные, то они реальны по своим последствиям»), иллюстрируется именно судами над ведьмами: если мы верим в выдумки о ведьмах, мы реально сжигаем на костре реальных женщин.

Это относится к любым социальным, культурным и этническим фобиям: вера в мифы о чьей-то злокозненности ведет к реальным погромам.

После публикации книги Шпее «колдов­ские процессы» в Европе пошли на убыль. Но эта книга стала не только гума­нитарным, но и неким умственным рубе­жом; можно предположить, что до этих пор в обществе не было строгого разгра­ничения факта и фантазии или оно суще­ствовало на периферии общественного сознания.

Торжество факта как некоего своеобраз­ного «социально-мыслительного институ­та» и даже фетиша, идущее далее через энциклопедистов к позитивистам, было поколеблено на рубеже XIX XX веков глубинной психологией. Психоанализ убедительно продемонстрировал, что фантазийный внутренний мир как регуля­тор поведения не менее «фактичен», чем достоверные факты реальности.

Наконец, в 1935 году львовский микро­биолог и историк науки Людвик Флек в своей книге «Возникновение и развитие научного факта» доказал, что преслову­тый «объективный факт» есть не столько предмет исследования ученых, сколько продукт деятельности научного коллек­тива.

Каковы задачи, каков уровень развития науки, какова технологическая вооружен­ность, таков и факт.

Прекрасно помню свои чувства при чте­нии книги Флека. Это книга огромного обаяния, если так можно сказать о научном тексте. Обаяние здесь не только интеллектуальное, но и ценностное и даже эмоциональное: явственно ощуща­ешь, как подрагивают казавшиеся незыблемыми опоры объективности, реальности и фактичности собственного опыта.

Однако до конца XX века все эти пробле­мы были уделом сравнительно небольшой группы философов и науковедов.

Но те же самые философы в обыденной жизни вели себя как нормальные люди, не теряя критериев реальности — ни в поли­тике, ни в быту. Ибо, как ни рассуждай о проекциях, фантазмах и динамике факта, бушующий огонь, мчащийся паровоз и оголтелый диктатор не перестают быть опасными для жизни.

Окончательный и массовый перевод факта из реального мира в виртуальный стал возможен только в средах Интернета, хотя почву для этого подго­товило телевидение. «Неверно, что ТВ показывает новости. Наоборот, новости — это то, что показывает ТВ. Неверно, что рейтинг политика отражает его популярность. Наоборот, популярность политика формируется его рейтингом». А уж что показывают и как делают рейтинги — потребителю информации это не докладывают.

Впрочем, таково следствие из упомянуто­го выше закона Томаса, сформулирован­ного самим автором, замечательным социологом прошлого века: «Если люди считают кого-то великим — значит, он великий».

Конечно, нас коробит от политтехнологи­ческого цинизма телевизионной эпохи, однако в Интернете дело обстоит еще ради­кальнее.

Впрочем, это очень старый разговор. «Достовернее ли стала история, с тех пор как размножились ее источники? — иро­нически спрашивал Гончаров в своем «Фрегате «Паллада» (1862). Этот вопрос за десять лет до того задал знаменитый граф Уваров: «Конечно, источники исто­рии со времени открытия книгопечатания размножились до бесконечности, критика сделалась настойчива и искусна, факты записываются тщательно до мелочей, но надежнее ли оттого их достоверность? Это положение вещей благоприятнее ли для разыскания истины?» (журнал «Современник», 1851, № 1).

Современность дает ответ определенный и резкий: нет!

К текстам и визуальным образам Интернета в принципе неприменим кри­терий истины или вымысла: само разме­щение в Интернете погружает предмет в воронку виртуальной реальности. В этой воронке чудовищным вихрем крутятся сведения и факты, сцепляясь и выстраива­ясь в цепочки, которые распадаются так же быстро, как и возникают, и задача пользователя — решить, что с этим водо­воротом делать, как его оценивать.

На любой аргумент, на любой линк можно дать огромное множество контраргумен­тов и линков.

Канадский теоретик медиа Маршалл Маклюэн писал о «мировой деревне», в которой живет человечество с того време­ни, как телевидение стало главным СМИ. Но тогда, в 1960-е годы, это была еще только метафора.

Сейчас, с появлением социальных сетей, значительная часть человечества превра­тилась в глобальную завалинку, во все­мирную скамеечку у подъезда. Люди, упоенно и навязчиво водящие пальцами по экранам своих смартфонов и планше­тов, — это размножившиеся до стомил­лионных, а то и миллиардных чисел суеверные бабульки, верящие во все для заба­вы и ни во что не верящие серьезно.

Парадоксальным образом высокие техно­логии возвращают людей в умственную древность. В античность поздних веков, в эпоху конкурирующих культов и хрупких империй. В эпоху утонченной философии и столь же утонченного распутства, в эпоху жестоких деспотов и капризных толп народа, требующего хлеба и зрелищ. Говоря по-нашему — торгово-развлекательных центров.

Инстанция власти, диктующей единую и бесспорную истину, разрушена. Зато власть может легко управлять социальны­ми сетями, вторгаясь в них и распространяя все новые и новые мифы — которые, как мы помним, могут иметь совершенно реальные, в том числе очень опасные, последствия.

Но упоение реальностью мифа позволяет о последствиях забыть или, хуже того, вписать их в миф. Это легко получается, когда дело идет о чужой крови.

Человек, упоенный сталинским, напри­мер, мифом, считает репрессии необходи­мыми, но никогда не примеряет их к себе. В своих фантазиях он — генерал МГБ. Маленький мальчик пытается увеличить живую бабочку, водя пальчиками по сте­клу.

Мальчики побольше играют в компьютер­ную игру, часами, сутками, месяцами только и делая, что убивая десятки, сотни, тысячи игрушечных врагов.

При виде ДТП или кровавой драки люди выдергивают из карманов смартфоны, чтоб заснять такой прикольный сюжет.

Дикторы телевидения говорят: «В резуль­тате ракетного удара ликвидировано не менее тысячи боевиков».

Видят ли они разницу между живыми людьми и картинками на экране? Не знаю.

Взрослые мужчины и женщины на вопро­сы «Откуда вы знаете? Почему вы так считаете?» отвечают: «По телевизору ска­зали. В Интернете было». Чувствуют ли они разницу между фактом и вымыслом? Не уверен, что они задумываются над этим.

Легче всего сказать: всё! Факт умер, факт похоронен. Отплакали, отгоревали и даль­ше пошли — учиться жить в мире боль­ших государственных мифов, маленьких личных фантазий и веселых пропаган­дистских песенок.

Не надо.

Манекены бывают очень красивыми. Красивее, чем в жизни. Но на них не женятся.

Пауль Клее. Театр комедии. 1921