Общая тетрадь

вестник московской школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Форум

Точка зрения

Дискуссия

Семинар

История идей

Гражданское общество

Исторический опыт

Nota bene

№ 71 (3-4) 2016

(Российско-)украинский конфликт в свете дискурсивной этики Хабермаса

Родион Гаршин, магистр философии, г. Алма-Ата (Казахстан)

Всякий моральный и политический конфликт между людьми имеет эмоциональную подоснову. Когда предмет спора лежит глубже, чем простое расхождение прагматических интересов, когда дело касается некой идеи, принципа или отношения, то каждая из противоборствующих сторон считает себя обиженной, морально ущемленной, что усиливает эмоциональную сторону конфликта и делает рациональное аргументирование практически невозможным. Тогда вступают в силу законы психологии, а не логики — гораздо менее рациональные законы, и если сторонам не удастся рационализировать материю конфликта, то он не покинет замкнутый круг аргументации и продолжится до бесконечности. Это не того рода конфликт, который, по Р. Дарендорфу, является движителем социального прогресса (как раз для этого он и нуждается в рационализации). И даже если в силу неких привходящих обстоятельств он будет эмпирически разрешен или приглушен, то, пока не найдено принципиального решения спора, стороны обречены испытывать враждебность.

Следовательно, в любом конфликте стороны нуждаются в общей отправной точке для достижения согласия, а масштабные конфронтации — в универсальных системах морально-ценностных координат, в рамках которых можно достичь некоего общего видения существа разногласий. Единственной, на мой взгляд, подходящей системой в моральной и социальной философии является концепция дискурсивной этики немецкого философа Ю. Хабермаса. В ее разрезе можно проанализировать любой личностный или социальный конфликт, в том числе и самое дебатируемое в отечественных СМИ противостояние последних трех лет — конфликт в связи с Крымом и востоком Украины. Хочу подчеркнуть, что эта концепция подразумевает не правовой, а именно моральный ракурс раздора, то есть носит скорее философско-этический, чем позитивно-юридический характер. Мораль лежит глубже права, поэтому я считаю важным разобрать прежде всего этическую сторону проблемы. В том, что последует ниже, я применяю этическую концепцию Хабермаса как формулу, подставляя на место ее переменных обстоятельства российско -украинского противостояния. Решить же получившееся моральное уравнение я предлагаю самому читателю.

По Хабермасу*, мерой достижения согласия между участниками коммуникации является позиция «да» или «нет», принимаемая слушающим в отношении некой сути, выдвинутой говорящим. А утверждение говорящего, в свою очередь, притязает обычно на значимость в одном из трех аспектов, которые в нормальном повседневном общении переплетаются и различены не очень ясно: в объективном, субъективном и нормативном.

Поскольку высказывания коммуникаторов претендуют либо на истинность изложения положения дел, либо на правоту в контексте легитимно упорядоченных межсубъектных отношений, либо на правдивость выражения переживаний внутреннего опыта. В случаях же устойчивого несогласия и проблематизации общения, по Хабермасу, можно тематизировать отдельные притязания на значимость, и сфокусироваться на том, в чем они могут быть сопоставлены, будь то что-либо объективное, нормативное или субъективное. При этом каждый из трех аспектов может быть сопоставлен в ракурсе двух остальных — ниже я дам пример такого сопоставления. Всякий раз, когда слушающий отвергает то, что предложено другим участником, его «нет» означает, что утверждение не достигает цели как минимум в одном из трех указанных аспектов. В случае Крыма и Донбасса нетрудно заметить, что большинство украинских граждан и международное сообщество не принимают речи российской стороны во всех трех выше названных модусах употребления языка.

Поскольку в любом анализе следует с чего-то начинать, я начну с обсуждения событий, которые послужили началом активной фазы противостояния, а именно — с присоединения Крыма и поддержки вооруженных антиправительственных группировок на Донбассе (как минимум информационной, что невозможно отрицать). Обратимся к высказываниям, призванным объяснить эти события от имени российского государства.

В аспекте объективного положения дел украинская сторона не принимает притязания на истинность, во-первых, утверждения, что государственная власть, установившаяся в Киеве после 22 февраля 2014 года, несла угрозу русскоязычным жителям Крыма и Донбасса или была неспособна защитить их от насилия, а также, что контроль над местными органами власти в этих регионах был взят исключительно силами местного населения, без участия вооруженных граждан России. Следовательно, в объективном плане обоснованность претензий зависит от истинности или ложности этих утверждений. Естественный путь прояснения их истинности состоит в подсчете количества русскоязычных граждан, пострадавших от постмайданной власти или ее бездействия в тех регионах Украины, которые остались под властью Киева после февраля 2014 года в первом случае, и в опросе свидетелей и участников событий в Крыму 20 февраля — 16 марта того же года.

Во-вторых, при сопоставлении в нормативном аспекте, с точки зрения украинских и международных официальных институтов лишенным нормативной значимости представляется сам факт проведения референдума по передаче Крыма в юрисдикцию РФ и отделения восточных регионов Украины без согласования с украинским государством и без подписания соответствующих международных документов. Легитимный порядок межсубъектных отношений с украинской точки зрения выглядит нарушенным также в плане морали тем, что имперски настроенное общественное мнение неофициально не признает за Украиной самостоятельности в выборе своего политического курса и руководства. А следовательно, и права на невмешательство в ее внутренние дела — ведь в представлении антиукраински настроенного обывателя смена государственной власти в Украине в 2014 году произошла в результате вмешательства США и западных стран, а значит, и российское вмешательство в украинскую политику нормативно оправданно. Этот вопрос частично возвращает нас к объективному аспекту выяснения того, насколько факт поддержки Запада реально повлиял на исход протестов в Киеве, учитывая, что в нормативном плане это обстоятельство вводит в поле обсуждения проблему правомерности такого влияния и его допустимых границах. Здесь путем открытой дискуссии можно было бы прийти к согласию относительно того, что, например, влияние с помощью гражданской «мягкой силы» допустимо, а военное вмешательство наоборот, неприемлемо, или что этичным является позитивный пиар, а негативный, «черный» пиар не является этически правильным; а затем путем сопоставления с объективным аспектом выяснить, какого рода влияние с чьей стороны имело место и насколько существенным оно было.

Таким образом, в нормативном аспекте возможность разрешения конфликта лежит на пути установления нормативной правильности или неправильности, то есть взаимного признания действенного права на самоопределение различных регионов вплоть до отделения, а также права активной части населения на протест и смену действующей исполнительной власти независимо от того, совпадает это с интересами каких-либо иностранных государств или противоречит им. Причем в силу правил реципрокальности (признания того, что противоположно мне) и равного применения норм правильности ко всем заинтересованным сторонам, которые являются аксиомами этики дискурса, обозначенные выше нормы должны применяться равным образом как к регионам Украины, так и к субъектам Российской Федерации, как к протестующим в Киеве, так и к повстанцам Донбасса и Луганска.

Правдивыми и подлинными, наконец, в третьем, субъективном, аспекте не признаются украинской стороной экспрессивные манифестации субъективно переживаемых патриотических чувств жителей Крыма и Донбасса, что они прониклись желанием единства с российским государством и одновременно стали испытывать сильную неприязнь к украинскому обществу и власти, а также что жители этих регионов чувствовали реальное беспокойство в связи с возможностью появления на их территории военных баз НАТО — такие аргументы выдвигает пророссийская сторона в качестве оправдания своих действий в субъективном аспекте. Очень трудно судить об эмоциях, испытываемых другими людьми, — для достоверного суждения на этот счет необходимо довольно тонкое герменевтическое изыскание, но здесь мы можем прибегнуть к сопоставлению субъективного и объективного аспектов рассматриваемых высказываний для прояснения степени их правдивости.

Попробуем сфокусироваться на едином смысловом контексте, в котором можно было бы сопоставить и оценить притязания на значимость приведенных утверждений. Предположим, что какая-то часть жителей юга ивостока Украины действительно могла испытывать патриотизм к российскому государству и неприязнь к украинскому, однако вопрос о том, насколько это большая часть, должен быть связан с вопросом, насколько эти патриотизм и неприязнь были вызваны реальным опытом. Если учесть, что подавляющее большинство граждан украинских регионов никогда не жили в Российской Федерации, а возможность испытывать патриотизм к государству (подчеркиваю, речь идет именно о патриотизме государства, а не общества), не живя в нем и не имея опыта взаимодействия с его институтами, выглядит довольно проблематичной*.

Кроме того, всплеск подобного рода чувств, выразившийся в митингах и шествиях, имел довольно спонтанный характер, и это обстоятельство дает повод усомниться в подлинности этой экспрессии — здесь уместно сопоставление с объективными данными о патриотических манифестациях этих же людей в предшествующие годы и месяцы. Релевантными для прояснения степени правдивости такого рода субъективных манифестаций были бы сведения о том, сколько людей в данных регионах выходили на митинги протеста против евроинтеграции Украины, за отделение от Украины или за вступление ее в Таможенный союз до возникновения кризиса в отношениях с центром.

То же самое с неприязнью к украинским властям и украинской государственности: эта неприязнь возникла слишком быстро, чтобы можно было поверить, что она естественного, а не искусственного происхождения. Этого рода аргументы не принимаются теми, кому они адресованы потому, что, по сути, новая власть в Украине, даже если бы хотела, еще ничего не успела сделать русскоязычным в этой стране, чтобы они стали испытывать к ней обоснованную неприязнь — этот момент вызывает сомнение в правдивости выражаемых пророссийски настроенными группами неприязненных эмоций или по крайней мере в правдивости приводимого их обоснования. 

Если же кто-либо с более давних пор начал проникаться негативными чувствами к националистическим тенденциям государственной политики Украины, то подтверждением этому могли бы быть реальные свидетельства политических мотивов эмиграции этих лиц из Украины до рассматриваемых событий либо попыток в этот же период времени организовать на территории своего региона некое сепаратистское движение, легальное или нелегальное. (Здесь мы сопоставляем субъективный аспект с нормативным — если кто-либо ощущает несправедливость, он вправе разорвать коммуникативные связи с ее источником и уж как минимум может публично апеллировать к неким легитимным этическим нормам, чему должны остаться документальные свидетельства.) Только то количество русскоязычных может считаться реально испытывающим нелюбовь к независимой Украине, которое было притесняемо в Украине по политическим или национальным мотивам на момент начала конфликта или участвовало в движении за отделение своего региона на протяжении хотя бы нескольких лет, и релевантными в этом аспекте являются также данные о проценте голосовавших за русские националистические партии в Крыму и Донбассе на выборах в местные и центральные законодательные органы Украины в последние годы перед возникновением конфликта.

В том же ключе могут быть проанализированы и приводимые в качестве аргумента опасения по поводу появления на территории Крыма военных баз НАТО — только реальный предшествующий опыт мог бы служить достаточным основанием и свидетельством правдивости этого рода беспокойства, в данном случае опыт взаимодействия с самим блоком НАТО. Без этого опасения данного рода выглядят возникшими из ничего. Посему в качестве объективного подкрепления своих оправдательных высказываний в этом плане говорящие могли бы привести прецеденты возникновения какой-либо нестабильности или волнений в тех регионах Европы, где базы НАТО появились ранее, а также увязать необходимой причинной связью акты вступления в НАТО и вступления в Евросоюз, которые являются совершенно разными организациями.

Поскольку я упомянул в начале статьи имя Ральфа Дарендорфа, сделаю еще замечание общего характера о том, почему этика дискурса представляется мне в данном случае гораздо более эффективной и состоятельной, чем традиционные конфликтологические модели. Это могло бы стать предметом отдельного исследования, но суть можно кратко выразить следующим образом. Конфликтология полагает конфликт как некое предельное и неустранимое состояние, а своей задачей ставит не разрешение конфликта, а раскрытие его позитивных, продуктивных сторон; однако такая методологическая установка может быть принята только ценой того, что само понятие конфликта искусственно ограничивается его неострыми и непринципиальными видами, не отличающимися высоким градусом эмоционального накала — «конфликт не должен быть войной, и не должен быть гражданской войной»*. Поэтому, когда конфликт перерастает в войну (гражданскую или гибридную), конфликтология может предложить лишь паллиативные меры, но не в состоянии проникнуть в его глубинные этические и психоэмоциональные истоки. В таких особо сложных ситуациях конфликта его стороны обычно принимают в отношении друг друга объективирующую установку, позицию отстраненного наблюдателя, которая упраздняет коммуникативные роли первого и второго лица и блокирует область моральных явлений как таковую — то есть оппоненты ставят друг друга вне морали и вне всякой договороспособности по спорному вопросу, отбрасывая любые попытки понять позицию другого. Этика дискурса же, в противоположность конфликтологии, строится на теории коммуникативного действия, а не конфликта, что дает ей преимущество в практическом, конструктивном плане. Она основывается на базовом принципе всякой коммуникации — взаимном признании права иметь отличную точку зрения и отличные интересы; там, где оппоненты входят во всевозможные клинчи, аргументативные кольца и тупики, она с помощью трансцендентальных доводов показывает им, что они пользуются такими средствами, которые должны быть устранены, впадая в результате этого в перформативное противоречие с самими собой.

Дискурсивная этика Хабермаса в высшей степени убедительно, на мой взгляд, доказывает существование неустранимых предпосылок всякой аргументации — таких, которые мы вынуждены принять уже самим фактом участия в дискуссии. Ось ее нагрузки лежит на понятии морального дискурса как продолжении коммуникативного действия иными средствами, на понятии действия, ориентированного на взаимопонимание, в структурах которого уже предположены те отношения взаимности и признания (реципрокальность), вокруг которых вращается сущность феномена морали — не только морали философских учений, но и повседневной жизни.

В рассматриваемом нами случае конфликта, который унес уже десятки тысяч жизней, нелишними будут любые способы его урегулирования. Но так или иначе, я считаю, все попытки интеллектуального оправдания действий как сторонников отделения украинских регионов, так и защитников территориальной целостности и политической самостоятельности Украины должны иметь своей целью и результатом не унижение и моральное ущемление какой-либо из сторон, а должны быть нацелены на выполнение тех коммуникативных действий, в результате осуществления которых воспроизводился бы общий для россиян и украинцев жизненный мир, а также на поиск общей для обеих сторон системы координат и смыслового горизонта, которые могли бы послужить основой для рационально мотивированного консенсуса.

Моим глубочайшим убеждением является также то, что все притязания на значимость, выдвигаемые сторонами во всех модусах языкового употребления, должны быть открыты для принципиальной критики и проверки, чтобы речевой акт мог состояться как удачный и слушающая сторона могла занять, хотя бы косвенно, утвердительную позицию по отношению к выдвинутому притязанию. Кроме того, говорящий должен быть готов безоговорочно применить к самому себе все те нормы и правила, которые он предлагает в качестве действенных своему собеседнику — в противном случае любая попытка интеллектуального оправдания неких действий будет не более чем беспринципным резонерством, грубо попирающим правила мышления и пользования собственным умом. Или (словами классика) это будет выглядеть как попытка разбойника, ограбившего человека, обосновать, почему и за что он его ограбил.

Макс Вебер. Час пик. 1915