Общая тетрадь

вестник московской школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Форум

Точка зрения

Дискуссия

Семинар

История идей

Гражданское общество

Исторический опыт

Nota bene

№ 71 (3-4) 2016

Этика в политике

Эдвард Скидельски, преподаватель Эксетерского университета, Великобритания

Предложенная тема может смутить читателей. Обычно у нас в Англии рассуждение на эту тему воспринимается как лицемерная полуправда (ну, например, «честность — лучшая политика» или «тирания губит себя сама») или «откровения» циников у стойки бара с напитками («политика — грязное дело», «главное — знать своего врага», «кто кого» и т.д.).

Мне хотелось бы обойти стороной две эти истоптанные тропы, так как считаю, что у политики собственная этика, которая отличается, а иногда и вступает в конфликт с этикой частной жизни. У этой этики четыре грани, которые я попытаюсь рассмотреть с помощью четырех философов — Макса Вебера, Бернарда Уильямса, Стюарта Гемпшира и — разумеется! — Никколо Макиавелли.

1. Политики обязаны принимать во внимание возможность непреднамеренных последствий  своих поступков

Первый принцип политической этики вступает в прямой конфликт с христианской догмой, требующей от нас добродетельных поступков вне зависимости от последствий. Христианская мораль велит нам отказаться от поста в коррумпированном правительстве, хотя занять пост, от которого отказались мы, может злостный взяточник. Христианин строгих правил задумчиво, но бесстрастно наблюдает за сложностями и бедствиями, которые он может вызвать своими добродетельными поступками. На нем нет никакой вины, пока он стоит на пути добродетели. «Уклонися от зла» — вот его принцип.

Ни один политик не может себе позволить такого отношения к жизни. Политику не только не запрещается задумываться о последствиях своих действий, но он просто обязан их просчитывать, это его первейший долг — перед вверенным ему народом, а не перед Богом или неким абстрактным нравственным законом. Максима политика — это скорее изречение первосвященника Каиафы, который предал Христа римлянам со словами: «лучше нам, чтобы один человек умер за людей, нежели чтоб весь народ погиб» (Ин. 11: 51).

Описанное противоречие стало темой знаменитой лекции Макса Вебера 1919 года «Политика как призвание». Вебер был либерал. Его заботил вопрос о защите хрупкого послевоенного порядка Германии от угрозы коммунистической революции. При этом он осознавал, что традиционный немецкий либерализм с его абстрактным легализмом ничего не может противопоставить конкретным дилеммам власти, с которыми столкнулись он и другие немецкие либералы. Таким образом, политическая арена оставалась открытой для безумного идеализма, для самой циничной разновидности реалполитик или же для какой-нибудь малоприятной комбинации двух этих течений. Либералы, чтобы выжить, должны были преодолеть свою традиционную аполитичность и выработать позитивную этику государственного управления.

Лекция Вебера балансирует между двумя противостоящими друг другу моральными установками, которые он называет «этикой убеждений» и «этикой ответственности». Человек убеждений действует без расчета, из доброты своего сердца. Если его постигнет неудача, то вина лежит не на нем, а на глупых и безрассудных людях мира сего. Он поступил правильно — вот все, что для него имеет значение. Над ним легко посмеиваться, но у него великие предтечи — Христос, Будда, Святой Франциск. Вебер с искренним уважением относится к этим «великим виртуозам акосмической любви к человеку и доброты... Их царство “не от мира сего”, и все-таки они действовали и действовали в этом мире, и фигуры Платона Каратаева и святых Достоевского все еще являются самыми адекватными конструкциями по их образу и подобию».

Этике убеждений противостоит «этика ответственности». Человек ответственный принимает мир таким, какой он есть, с его амбвивалентностью и греховностью. Он считается с последствиями своих действий для жизни людей совершенно разных, отличных от него самого, и несет за это ответственность. Он не считает, что чистота его помыслов извиняет неудачу. Именно такой подход к жизни, утверждает Вебер, уместен в политике. Так, политического деятеля должна занимать в первую очередь не чистота его души, а благо общества, и политик должен быть готов к тому, чтобы его судили соответственно.

Вебер не стремится утвердить превосходство одной из этих двух систем этики. Он — плюралист, а не монист; он признает существование ряда источников морального обязательства. Вот почему политика представляется ему трагичным делом. Этика ответственности вынуждает политика принимать решения, которые непростительны с точки зрения этики убеждений. Подобно гражданам Флоренции, которыми восхищается Макиавелли, политик должен ставить величие родного города превыше спасения своей души. Возьмем пример из недавней истории. Большинство людей восхищаются Михаилом Горбачевым за отказ бросить армию на подавление демократических шествий и демонстраций. Мы полагаем, что такое поведение характеризует его как человека. Однако отсроченным (хотя и не вполне непредсказуемым) последствием такого отказа стал развал Советского Союза, годы нищеты и гангстерства и его последствий. Дэн Сяопин в 1989 году принял кардинальное решение*, после чего Китай на протяжении 28 лет испытывал стабильность и экономический рост. Был ли прав Дэн Сяопин? Есть ли на этот вопрос однозначный ответ?

В действительности, объектом критики Вебера в «Политике как призвании» выступают не последователи чистой этики убеждений — к ним, как мы убедились, он испытывает большое уважение, но скорее те люди, которые пытаются перенести этику убеждений в политику, то есть в царство ответственности. Адепт этики убеждений должен, если он последователен, полностью отказаться от политики. Он должен следовать путем Христа или Будды. Человек, вступающий в политику, тут же подчиняется, осознанно или нет, ее нравственной логике. «Всякий, кто заключает пакт с силой по той или иной причине (а это делает каждый политик), целиком зависит от последствий такого пакта». Если последствия катастрофичны, то нет смысла апеллировать к чистоте его помыслов. Вебера особенно разъярило то, что в ноябре 1918 года германский политик-социалист Курт Айснер опубликовал ряд дипломатических документов, бросавших тень на намерения Германии в 1914 году. Публикация дала врагам Германии основания для заявлений о так называемой вине за развязывание войны, усугубляя унижение немцев и ненависть к ним в Европе. Айснер оправдывал свой поступок апеллированием к абсолютному долгу говорить правду, что, с точки зрения Вебера, представляло собой непростительное вторжение этики убеждений в сферу политической ответственности. Как политик, Айснер обязан был понимать, что его первейший долг — добиваться почетного и длительного мира, чему его публикация могла только помешать.

Однако если морализм глупцов — это один типичный порок «политика убеждений», то другая крайность — воинственный фанатизм. Доведенный до безумия упрямством мира, который постоянно отвергает его благородные замыслы, такой политик прибегает к насилию. «Люди, только что взывавшие к “любви и ненасилию”, уже в следующую минуту к насилию прибегают. Речь неизменно идет о самом последнем акте применения силы, после которого насилие прекратится навсегда — точно так же наши военачальники говорят солдатам, что каждое наступление станет последним», — пишет Вебер. Нет нужды говорить — оно никогда не бывает последним. Ведь для того чтобы осуществить свои представления о справедливом устройстве общества «политику убеждений» необходим «аппарат», а этот аппарат вскоре начинает требовать обычных привилегий и почестей. Так механизм власти вечно воспроизводится — и тем более неотвратимо, что мы не признаем за ним подобной закономерности. «После эмоционального подъема революционных дней приходит обычная серость, герой веры исчезает, да и сама вера испаряется (для многих это тем удобнее), превращаясь в казенные фразы политических филистеров и дельцов». Уже в 1919 году Вебер ясно различал феномен, который впоследствии вырос в сталинизм.

Смешение этики убеждений и ответственности по-прежнему свойственно части нашего общества; возможно, оно вообще присуще демократической политике. Современные политики убеждений, нам на удачу, ближе к Айснеру, чем к Сталину, и в большей степени тяготеют к лицемерию, чем к кровавой уголовщине.Но возьмем показательный пример Тони Блэра. На конференции Лейбористской партии в 2004 году Тони Блэр сказал следующее об иракской кампании: «Я осознаю, что этот вопрос разделил общество. Я вполне понимаю позицию несогласных. ...Считаю ли я, что прав? Суждения не тождественны фактам. Инстинкт не научен. Я, как и всякий человек, могу ошибаться. Я знаю только то, во что верю». Я лично не вижу причин сомневаться в искренности этого заявления. Блэр, возможно, действительно верил в то, что свержение Саддама — это благое дело. Но в политике сила и твердость убеждений значат мало. Значимы успех или поражение. Если Блэру хочется получить отпущение грехов за свои стратегические просчеты, ему необходимо обратиться к духовнику. Прощения он не найдет ни у британской общественности, ни у историков.

Еще одна, родственная предыдущим черта «политики убеждений» состоит в том, что человеку «нравится цель, но не средства». Фиаско в Ираке вновь служит здесь наглядным примером. Рори Стюарт, вице-губернатор иракской провинции Майсан после окончания военной компании, в 2007 году опубликовал книгу мемуаров, в которой содержатся следующие обличительные строки: «Большинство политиков государств — участников коалиции... полагали, что Ирак может стать одновременно безопасным и демократическим. Между безопасностью и жестокостью или правдой и болью, утверждали они, нет зависимости. Они полагали, что в тайной полиции нет необходимости; пытки дают эффект, обратный желаемому; контролировать толпу можно эффективно, но гуманными методами; наконец, старые, неповоротливые, жестокие и непопулярные в обществе силы безопасности можно заменить высококвалифицированной, легко вооруженной и благожелательной к гражданам полицейской службой.

Отчасти по этой причине коалиция распустила армию, уволила всех баасистов с руководящих позиций и ликвидировала службы безопасности и разведки. Полиции было запрещено иметь тяжелые вооружения или создавать секретные подразделения. Британские наставники иракских полицейских рассуждали о развитии нового чувства ответственности на госслужбе, а один даже обсуждал со мной возможность проведения психометрических тестов для высших офицеров и семинаров по гендерным вопросам с участием всех сотрудников».

Тезис Стюарта состоит в следующем: свергнув Саддама, коалиция дефакто приняла на себя ответственность за поддержание порядка в Ираке. На практике это означало сотрудничество с баасистами и готовность закрывать глаза на некоторые из их методов. Понятно, почему многие политики на Западе протестовали против этого. Но что в таком случае они делали в Ираке? Невозможно стремиться к некой цели и в то же время отказываться от единственно возможного способа ее достичь.

2. Репутация политика  во многом зависит от неподвластных ему событий

Веберовскому «ответственному» политику может не хватать цельности, но он по меньшей мере тщательно просчитывает возможности. В реальной политике, однако, мы часто восхищаемся рискованными или даже безрассудными решениями при условии благоприятного исхода. Отказ Черчилля пойти на мир с Гитлером в 1940 году воспринимается как акт величайшего мужества — но только потому, что Великобритания победила в войне.

Этот счастливый конец был предопределен двумя колоссальными, причем непредсказуемыми ошибками Гитлера: вторжением в Советский Союз и объявлением войны Америке. Более того, столь же непредсказуемое решение Гитлера уничтожить европейских евреев укрепило, в исторической перспективе, моральное величие позиции Черчилля в 1940 году. Если бы Гитлер оставался безраздельным хозяином континентальной Европы и если бы его режим оказался менее зловещим и смертоносным, о Черчилле, вполне возможно, думали бы как о безумном игроке, а не как о великом правителе военного времени.

На репутации политика сказывается как невезение, так и удачливость. Дэвида Кэмерона навсегда запомнят как политика, проведшего референдум по вопросу отношения к Евросоюзу, на котором он потерпел поражение. Но в то время, когда британский премьерминистр объявил о проведении референдума, он имел все основания думать, что выиграет. Поражение на референдуме можно объяснить двумя непредсказуемыми факторами: во-первых, неспособностью лидера оппозиции убедительно выступить в защиту объединенной Европы и решением ряда ключевых фигур партии тори поддержать брекзит. Референдум о членстве в ЕС выглядел в глазах Кэмерона хорошо просчитанным риском, а не безумной авантюрой. Однако в итоге он проиграл, и поражение навсегда определило его политическую судьбу и репутацию.

«Нравственная удачливость», как еще называют этот феномен, не ограничивается политикой. В той или иной мере такая относительность, подобно инфекции, проникает во все наши действия. Философ Бернард Уильямс приводит пример художника Гогена, который бросил жену и детей ради жизни в искусстве на островах Полинезии. Мы склонны прощать Гогену недостойное поведение, так как он стал великим художником, однако тезис Уильямса состоит в том, что в то время он не мог знать, что станет великим художником. Он мог стать, к примеру, лишь посредственным художником. Он мог умереть в пути. Нравственный статус его поступка зависел от цепи последующих событий, предвидеть которые он, конечно, не мог. То же справедливо в отношении многих важных жизненных решений.

Непреложен тот факт, что «нравственная удачливость» особенно значима в политике, и на то есть две причины. Во-первых, политика, коль скоро она охватывает гораздо более широкую сферу, чем личные дела и отношения, соотносится и с гораздо большим числом событий и процессов, которые могут привести к неблагоприятному или, неожиданным образом, благоприятному исходу. Траектории причинности здесь так разветвлены, что не поддаются исследованию. Политика — это главным образом царство Фортуны, ветреной дамы Макиавелли. Философ Стюарт Хемпшир пишет: «В обычных обстоятельствах частной и профессиональной жизни человек, с известной степенью уверенности, рассчитывает на то или иное развитие событий. Этого невозможно сказать о политике, как отмечали все видные деятели, начиная с Фукидида. Острота политического опыта, которую некоторые находят соблазнительной, а другие — отталкивающей, состоит в борьбе c фортуной, в которой власть может быть завоевана или потеряна в результате определенной реакции на внезапный поворот событий. Сложно переоценить разрыв между “добродетелью” политического обозревателя или теоретика, с одной стороны, и “добродетелью” правителя или политика у власти, то есть человека, обладающего реальной властью. Даже очень хороший историк неспособен с достаточной полнотой изобразить безумный поток не определенности, в котором обычно принимаются судьбоносные решения».

Но следует отметить и другое. Политики ищут оправдания в суде общественного мнения, а публика судит на основе реальных успехов и побед, заслуженных или незаслуженных. Публике вообще-то безразлично, заслужил ли Черчилль победу над Гитлером, а Кэмерон — поражение на референдуме. Эту малоприятную человеческую черту можно оплакивать, но нам вряд ли удастся ее изменить. Как сказал Макиавелли: «Чернь прельщается видимостью и успехом, в мире же нет ничего, кроме черни» (перевод Г. Муравьевой).

3. Факты частной жизни политика  малозначительны с точки зрения общей оценки его деятельности

У многих видных исторических фигур была бурная личная жизнь. У Джона Кеннеди, за время его недолгого пребывания в Белом доме, было множество романов (в том числе с Марлен Дитрих и Мэрилин Монро). Защитника прав чернокожих Мартина Лютера Кинга тоже не назвать образцом супружеской верности. Те из нас, кто питает к этим деятелям почтение, не станут думать о них намного хуже только из-за их грешков. И напротив, покажется вполне абсурдным приводить доводы в защиту Гитлера: «Что ж, у него по крайней мере была нормальная половая жизнь». По сравнению с его политическими преступлениями эта оценка не значит ничего. Хотя мы можем предать политика остракизму потому, что его личные привычки противоречат его публичным заявлениям, в таком случае мы выступаем против самого этого противоречия, а не против личных привычек.

Мои слова можно отнести не только к политике, но и к другим областям человеческих свершений. Как отмечает Бернард Уильямс, мы склонны прощать Гогену его непорядочность по отношению к жене и детям. Мы к тому же в целом благосклонны к Артуру Кестлеру, автору романа «Слепящая тьма» (1940), хотя в отношениях с женщинами он был бессовестным хищником. Я не хочу сказать, что большие свершения извиняют низости в частной жизни. Прелюбодеяние и похотливость столь же отвратительны в случае Кеннеди и Кестлера, как и в общем случае, но их перевешивают (если можно так выразиться) достоинства этих людей. То есть в конечном счете «нравственное сальдо» выходит положительным. Для большинства людей добродетельность в роли супруга, родителя или коллеги — это высшая мера добродетели; часто человеку больше не в чем себя проявить. Однако если сфера личной ответственности гораздо шире, то личные триумфы и слабости человека обладают пропорционально (но не абсолютно) меньшим значением.

Возможно, такой взгляд на вещи присущи менно современной западной цивилизации. Так, в императорском Китае личные недостатки и слабости (скажем, любострастие или отсутствие почтения к старшим) могли послужить причиной отставки чиновника с занимаемой должности или воспрепятствовать его продвижению по службе. Похоже, западное общество тоже начинает движение в этом направлении. Сочетание вездесущей прессы и феминистской «мантры» о том, что «личное есть политическое» сделало нас гораздо любопытнее и побудило более критично относиться к частной жизни политиков и общественных деятелей. Все же наиболее вдумчивые и беспристрастные из наблюдателей по-прежнему судят о политиках главным образом в свете их общественной, а не частной жизни — за исключением тех случаев, когда они совершают противозаконные действия или, как я уже говорил, когда их поступки вступают в прямое противоречие с речами.

4. Великий политик использует свои добродетели во благо общества

Согласно классической теории нравственности у добродетели нет иной цели, кроме самой себя. Даже если напрасными оказались все усилия, добродетель, по прекрасному определению Канта, будет сиять по-прежнему, «как драгоценность, как нечто, обладающее самостоятельной ценностью». Политик не имеет права на такую возвышенность мировоззрения. Для него добродетель — это прежде всего способ достижения главной цели — власти и славы для себя и своего народа. Ему недостаточно быть добродетельным. Он должен представляться добродетельным, впечатляя своими достоинствами других. Он должен даже, по словам Макиавелли, действовать недобродетельно, если того требуют обстоятельства: «…тот, кто отвергает действительное ради должного, действует скорее во вред себе, нежели на благо, так как, желая исповедовать добро во всех случаях жизни, он неминуемо погибнет, сталкиваясь с множеством людей, чуждых добру. Из чего следует, что государь, если он хочет сохранить власть, должен приобрести умение отступать от добра и пользоваться этим умением смотря по надобности». 

Макиавелли хорошо известен доводами в защиту предательства и убийства во имя государственной власти. Но при этом он превозносил и милосердие, и щедрость, и благочестие, причем не столько ради нравственного сияния этих качеств, сколько за их способность порождать благодарность и верноподданические чувства в других. Ему было прекрасно известно о пользе своевременного и точно рассчитанного акта великодушия. В «Рассуждениях о первой декаде Тита Ливия» он вспоминает эпизод из истории осады римлянами этрусского города Фалерии. Местный школьный наставник, который учил детей благородных фалерийцев, пытаясь заслужить милость римлян, привел во вражеский лагерь своих учеников и предложил их в качестве заложников. Римский полководец Камилл был так разъярен этим актом предательства, что дал юношам розги и приказал им гнать учителя обратно в город. Благодарные и потрясенные великодушием Камилла жители Фалерий тут же сдали город римлянам. Макиавелли пишет, что этот случай «служит отличным примером того, как акт человечности и доброты производит большее впечатление, чем жестокость или насилие; и как города, в которые невозможно было проникнуть посредством войны, осады или иного проявления человеческой силы, сдавались под воздействием человечности и доброты, сдержанности или великодушия».

Правда, Макиавелли обходит вниманием то обстоятельство, что в основе «акта великодушия» Камилла вполне мог лежать расчет. Камилл (сообщает Тит Ливий) незадолго до этого взял штурмом близлежащий город Вейи, где он предал мечу все взрослое мужское население и обратил в рабство женщин и детей. Граждане Фалерий, вне всякого сомнения, страшились такой участи, что только усиливало их решимость сражаться до конца. Осознавая, что среди важнейших мотивов защитников города — страх, Камилл рассудил, что демонстрация милосердия позволит ему одолеть Фалерии скорее, чем военная сила. Порядочность в рассматриваемом случае была правильной политикой. Но случись ему столкнуться с врагами иного склада, Камилл, вполне возможно, принял бы коварное предложение школьного наставника.

История двадцатого века изобилует примерами такой, с позволения сказать, «макиавеллиевой добродетели». Шарль де Голль, безусловно, был человеком незаурядного личного и политического мужества. Но ему была присуща и склонность
к срежиссированной демонстрации мужества в политических целях. Например, он настоял на проведении парада победы в
Париже 26 августа 1944 года, когда в городе еще орудовали снайперы вишистского правительства. Парад завершился в соборе Парижской Богоматери. При этом присутствовал корреспондент радио Би-би-си:

Генерал выходит к народу. Его встречают... они открыли огонь!.. везде слышна стрельба... Генерал де Голль направился прямо в гущу... расправив плечи, он шел прямо по центральному нефу, а вокруг него свистели пули. Никогда больше я не наблюдал такого невероятного проявления мужества!

Все это может показаться бездумным проявлением «мачизма»: де Голля могли с легкостью убить. Но можно ли вообразить более впечатляющий способ явить согражданам и всему миру величие вновь освобожденной Франции? Голлистский миф основывался, по существу, именно на таких спектаклях, а не на великих военных победах.

Примером добродетельного последователя Макиавелли может служить и Нельсон Мандела. Нет никаких сомнений, что он был исключительно мужественным и великодушным человеком. Но был он также жестким, хитроумным политиком, использовавшим личные добродетели для утверждения своего морального авторитета в тюрьме и за ее стенами. «Он был прежде всего великим политиком, вплоть до того, что ему удавалось управлять своим образом-иконой», — писал Ахмат Дангор, глава Фонда Нельсона Манделы. Мандела хорошо понимал это сам. «Я не бог и не пророк, но мне нужно вести себя таким образом», — сказал он одному посетителю-иностранцу в конце 1980-х.

Отношение Манделы к членам правительства апартеида и к белому населению в целом воспринимается как замечательное проявление его великодушия. Но помимо всего прочего это был блестящий политический маневр, без которого, как писал архиепископ Десмонд Туту, «страна исчезла бы в огне». Переговорная позиция Манделы после его освобождения из тюрьмы была тщательно просчитана. Он осознавал, что режим апартеида держался не на убеждениях, а во многом на страхе перед местью со стороны черных жителей страны, и что поддержка режима ослабеет, как только белые поймут, что черные проявят сдержанность.

Тем не менее Мандела продолжал упоминать об опасности насилия и о присущей только ему способности умерить его, добиваясь от президента ЮАР Деклерка одной уступки за другой. В этом смысле Мандела был своего рода Камиллом современности, проявляя доброту по отношению к белым, которые при других обстоятельствах стояли бы против него до конца. Как и в истории Камилла, великодушие Манделы оказалось эффективным только потому, что его поведение оттеняла возможность насилия.

Примеры де Голля и Манделы призваны показать нам, что политики могут действовать достойно и великодушно и при этом эффективно. Добродетель не обязательно ведет к мученичеству. Но в политике ей должны сопутствовать и хитрость, и твердое знание социальных реалий. Политика — не место для мечтателей. (Даже Иисус наставлял своих учеников, чтобы были они «мудры, как змеи, и просты, как голуби».) И хотя политики иногда сталкиваются с ситуациями, в которых они не могут действовать эффективно, не идя против совести, можно надеяться, что подобные обстоятельства будут исключительны, а не привычны.

Такие мысли представляются особенно своевременными теперь, когда на мировой сцене господствуют деспоты и демагоги. Ведь есть опасность, что в подобную историческую эпоху люди порядочные с отвращением отвернутся от политики. Однако, поступив таким образом, они, конечно, уступят политическое пространство негодяям. В конечном счете нам необходимо знать, что честная политика возможна, не ожидая от нее слишком многого.

Перевод с английского Марка Дадяна

Лори Симмонс. Идущие часы. 1989Марио Сирони. Ритмическая композиция. 1952 (1953?)