Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

Культура и политика

Точка зрения

Гражданское общество

Горизонты понимания

Интервью

Nota bene

№ 1 (54) 2011

Современная российская модернизация: гражданский и нравствснный вызовы

Александр Согомонов, академический директор Центра социологического и политологического образования РАН

Точка зрения старого материализма есть гражданское общество; точка зрения нового материализма есть человеческое общество или обобществившееся человечество.

К. Маркс. Тезисы о Фейербахе. Тезис 10.

 

Несколько лет назад патриарх американской социологии Дэниел Белл, рассуждая о международных отношениях и мировой политике, предложил говорить о двух фундаментальных парадигмах политической культуры наступившего столетия — нравственности и злодействе*. Их истоки он, разумеется, обнаруживает в веке ХХ и утверждает, что «дух» прошедшей эпохи был не только идеологически окрашенным, но и этически детерминированным. Отсюда столь радикальная дихотомизация этических крайностей — нравственности и злодейства. Их проявления мы обнаруживаем во всех идеологических и политических лагерях прошлого столетия без исключения. Моральная конвенция постепенно глобализирующегося мира тогда так и не была достигнута.

Более того, мода на постмодернизм в конце ХХ века еще больше закрепила в интеллектуальной мысли того времени этический релятивизм. Его центральным постулатом выступал тезис об отсутствии не только нравственных истин, но и самой нравственной истины как таковой. Постмодернизм по сути отвергал фундаментальные идеи эпохи Просвещения и тем более кантовскую интерпретацию морали, делавшую акцент на разумности, рациональности, прогрессе и универсальных нравственных качествах человека. Сегодня же, преобразуясь, мир заново возвращается к первоначальным смыслам идей Просвещения, разумеется, в актуально обновленной акцентировке, с трудом, но постепенно преодолеваемого постмодернистского релятивизма.

В свою очередь «модернизацию» (как обновление и осовременивание*) принято рассматривать вне этических оценок. Главное, чтобы модернизация была эффективной: цели адекватно поставлены и достигнуты. Таковым было отношение к модернизации на протяжении всей новой и новейшей истории России. Насколько цели были этически взвешенными, а средства этически оправданными, как правило, мало кого интересовало.

Догоняющая идеология «отставания», свойственная, как мы знаем, не только большевистской модернизации, перманентно обосновывала доктрину «выгод и жертв» скачкообразного движения вперед на разных этапах российской истории. То, что страна выигрывала от модернизации, всегда оправдывало те проигрыши и утраты, которые несло общество и которые нередко носили массовый характер.

Сталинская модернизация, пожалуй, наиболее характерный пример инструментально успешной модернизации при полном аморализме государственной политики и преступном характере властного отношения к обществу. В ней, это очевидно, успех модернизации был напрямую поставлен в зависимость от общественных потерь. Многие исследователи неслучайно именуют российскую модернизацию (на всех этапах, а не только сталинскую!) «консервативной»**, поскольку она всегда предполагала (а) необходимость и неизбежность насильственной мобилизации населения в интересах государства и (б) архаизацию властных практик во имя технологического движения вперед.

Общество страдало, а светлое будущее неизменно отодвигалось на «радость» будущих поколений. Современные институты не развивались, а их подлинная природа все больше искажалась. Ни одна современная доктрина либерального общества, подобно «правам человека» или «свободе слова», не получила должного развития, и даже, скорее, наоборот, все они при молчаливом согласии населения задвигались на задворки государственной необходимости, оставаясь «фасадными» и легко управляемыми. В итоге страна рывками модернизировалась, но ее политика не становилась ни современной, ни нравственной в кантовском смысле, а власть неизменно уходила от морального суда времени (как, впрочем, и от правовой оценки преступлений).

На исходе первой декады XXI столетия российская власть вновь заговорила о модернизации и с каждым днем ведет этот разговор все настойчивее, продавливая в публичном пространстве свое представление о новом модернизационном этапе. Даже самый поверхностный анализ властного дискурса показывает, что (1) государственным приоритетом по-прежнему выступает преодоление технологического отставания от «передовых» стран, (2) в то время как институциональное и политическое осовременивание рассматривается как важная, но все же второстепенная задача, а (3) интересы целого (то есть государства) выступают базовым знаменателем любых программ и концепций. Власть не отвергает ценностей и норм демократии, свобод и верховенства права, но при этом дает понять, что если они невзначай станут «тормозом» на пути к реализации государственных целей инструментальной модернизации, то, разумеется, легко и непринужденно пойдет на их секвестр. И никаких сомнений в том, что в этом направлении будет проявлена политическая воля, нет и вряд ли может быть.

Впрочем, исторические времена изменились, и диалог между обществом и государством в России все отчетливее приобретает культурно-нравственный характер, формирующий новое — этически измеряемое — публичное пространство. И главный вопрос в этой связи ставится, скорее, собственно гражданским обществом, нежели государственной властью: насколько могут быть этически оправданными любые модернизационные проекты, если они пренебрегают интересами, правами и свободами человека, злоупотребляют его автономией, нарушают его приватный мир?

Идеология догоняющей модернизации всегда конструировалась властью в логике примата целого над партикулярной личностью. И поэтому когда речь шла, к примеру, о конкурентоспособности в конкретных исторических координатах времени и пространства, то подразумевалась именно конкурентоспособность государства, а не населяющих страну граждан. Этот значимый акцент позволял смещать публичный угол зрения и концентрировать оценки эффективности модернизационных программ на выигрышах государства, а также пренебрегать социальными жертвами гражданского общества. В результате после каждого модернизационного рывка российское государство выходило (пусть даже только на время) окрепшим и частично обновленным, а общественные институты и граждане — вновь с обманутыми ожиданиями.

Нынешняя установка на модернизацию страны ставит альтернативные повестки дня. Мы можем сохранить консервативную линию догоняющей модернизации или принципиально изменить ее природу. Эти два полюса актуального модернизационного континуума отчетливо представлены в сегодняшнем публичном дискурсе. И пусть общественные дебаты на эту тему мало заметны рядовому обывателю, в экспертном сообществе на этом поле идут серьезные интеллектуальные бои. Этические позиции и нравственная риторика экспертов крайне незначительно смыкаются, но их исходные посылы принципиально различаются.

Консервативная модернизация предполагает концентрацию приоритетов и ответственности в домене государства. Государство готово брать большую ответственность на себя, в том числе и за судьбы людей, правда в обмен на монопольное право принятия политических решений и формирования повестки дня. Государство само ставит цели и не видит необходимости в их серьезном общественном обсуждении. До известной степени оно претендует на «истину» в конструировании образа будущего и формировании модернизационных программ и проектов. Неизбежно именно государство становится патроном и покровителем в отношении общества и составляющих его социальных групп. Патернализм, гражданская пассивность и безответственность людей — оборотная сторона консервативной модернизации. Общество не хочет свободы, рисков и ответственной самостоятельности, соглашаясь на урезанные права и жизненные возможности, умеренное благополучие и неумеренную авторитарную власть. Консервативная модернизация, одним словом, никогда не обретает смысло-жизненной ауры для населяющих страну людей.

Институционально-личностная модернизация базируется на принципиально иных основаниях. Она выступает за «уменьшенное» государство и гражданский контроль над властью, публичный характер определения целей и средств модернизации. Она сосредоточена на налаживании эффективных общественных институтов, укреплении либеральных свобод, углубленной и демократической политике, усилении принципов верховенства права. Иными словами, повестка дня, содержание модернизационных программ и проектов, приоритеты и акценты — все это создается в публичном пространстве и выносится государственной власти «на исполнение»*. Вложение в человека, коммуникативные и общественные инфраструктуры, наконец, в качество жизни — ее главные темы. Институционально-личностная модернизация не просто вписывается в жизненные планы людей, она метафизически обосновывает биографические смыслы граждан.

Консервативная модернизация делает ставку на рост, прежде всего экономический, а институционально-личностная — на развитие. Первая решает за людей (хоть и при сохранении риторики «все для людей»), вторая смещает ответственность из домена государства в гражданское общество. Первая превращает человека в объект и инструмент модернизации (в том числе и в предмет патерналистской заботы), вторая закрепляет за ним статус субъекта и главной цели модернизации. Первая пренебрегает моральной автономией человека, вторая делает ставку именно на нее. Первая не нуждается в социальном партнерстве, неуважительно относится к общественному мнению, она заинтересована первым долгом в лояльности населения, ее в меньшей степени заботит профессионально самодостаточное общество. Вторая исходит из постулата: экономическую целесообразность любых модернизационных программ и проектов определяет общество, привлекая для экспертизы автономных профессионалов. И так далее.

Иными словами, философско-этические основания двух версий модернизации совершенно разные, и, как кажется, водораздел между ними проложил в свое время Иммануил Кант своим толкованием морали. Кантовская нюансировка соотношения действительной свободы и морального закона является базовым этическим фундаментом институционально-личностной модернизации общества. И, похоже, те культуры, которые исторически не приняли моральной автономии и категорического императива, обречены на антропологическое воспроизводство именно консервативной модели модернизации с ее диктатом государства, архаичной властью, зависимым населением и подчинительным статусом общества. Прервать замкнутый круг постоянного обращения к консервативной модернизации можно, как это ни парадоксально прозвучит, прежде всего обращением к кантовской критической этике разумного поведения.

При этом надо заметить, что по своей эффективности консервативная модернизация может оказаться тактически более успешной, но стратегически она всегда проигрывает, поскольку решает преимущественно технические задачи государственно-хозяйственной рационализации, пренебрегая задачами институционального и культурного развития общества. И поэтому рано или поздно очередной модернизационный «виток» приходится начинать как бы сначала, причем до тех пор пока «точкой отсчета» модернизации не станет все-таки гражданское общество, как писал К. Маркс, рассуждая о классической немецкой философии.

Впрочем, два обстоятельства времени и места требуют от экспертов более вдумчивого отношения к теме актуальной российской модернизации. Это — (а) новые условия глобализации и (б) все еще не завершившаяся десоветизация страны. Вначале о втором обстоятельстве. Совершенно очевидно, что изменившаяся матрица социальной и экономической жизни сама по себе еще не создает платформу устойчивого развития. Страну политически раскачает из стороны в сторону, взад и вперед. Déjà vu возврата в социалистические времена не покидает проницательных граждан. Формирование демократического и свободного общества заторможено, рынок забюрократизирован. Буквально все сферы жизни заполнены проявлениями асоциальности и коррупции.

Подобного рода состояние дел вообще характерно для подавляющего большинства стран, выходящих из тоталитарного или теократического забытья. И дело, видимо, заключается не столько в том, как полагают многие исследователи, что наступление исторической противоволны после революционного всплеска разрушения старого режим случается практически везде и носит характер «контрреволюционный»*, сколько в удручающем отставании культурных перемен от изменений в социально-экономическом обустройстве России. То есть речь прежде всего идет о моральных переменах в обществе.

Известный американский социолог Амитай Этциони недавно предложил эвристичную социологическую формулу, согласно которой в переходных странах «существует четкая обратная зависимость между тем, насколько прочно общество держится на нравственных ценностях и неформальном контроле, и масштабом принудительных элементов в государстве»**. Несложно эту формулу вывернуть наизнанку, и мы получим: государственное насилие над гражданским обществом в сегодняшней России, которое с годами пока лишь только усиливается, не сталкивается ни с устойчивыми нравственными парадигмами в обществе, ни даже с попытками со стороны общества по-настоящему противостоять очередной монополизации авторитарной власти. Таким образом, развивает свою мысль Этциони, существуют ли в этих обществах коллективные нравственные ценности и насколько они подчиняют себе поведение отдельных людей — все это напрямую отражается в балансе личностной автономии и общественного порядка (справедливости ради, однако, замечу, что «порядок» тоже может пониматься по-разному; далеко за примерами ходить не надо).

А отсюда следует вполне обоснованное толкование сути инвариантной постсоветской модернизации как культурно-нравственной рационализации по своей миссии и финализации. Гражданское просвещение, общественное воспитание, формирование новых нравственных привычек, вовлечение людей в сообщества новых моральных ценностей (так называемый мягкий коммунитаризм) и даже просто установление и поддержание норм общественной прозрачности. Все это в гораздо большей степени отражает целевую направленность сегодняшней модернизации и создает инновативные критерии оценки ее эффективности, поскольку по «железу» (как выражаются наши младореформаторы) куда сложнее понять вектор общественных перемен, чем по «привычкам сердца» (термин А. де Токвиля).

Однако все же главное отличие настоящего времени, пожалуй, заключается в другом обстоятельстве — в принципиально иной общемировой геокультурной обстановке. Глобализация не дает возможности никаким модернизационным программам совершаться «за железным занавесом», без участия в них других стран и мировой общественности. Более того, глобализация по сути изменила если не приоритеты, то по крайней мере многие акценты локальных политик*. Если предшествующие модернизационные проекты повсюду носили национальный характер, а власти действовали прежде всего из соображений национальных интересов, то теперь ответственность планетарного масштаба вносит буквально во все модернизационные проекты свои резоны и, главным образом, корректирующую национальные политики космополитическую переменную**.

Global ethics в последние годы переросла из маргинальной в центральную отрасль этического знания***. Она ориентирована не только на моральный экуменизм, но и на разработки прикладного характера в отношении проблем глобального свойства, вызовы времени и включенности локальных культур в общемировое моральное пространство (глокальная этика). Глобальное гражданское общество**** отныне все активнее влияет на выработку нравственных критериев и стандартов модернизационных программ и проектов. Оно не дает государствам стать региональными эгоистами, защищает меньшинства и жертвы насилия, подталкивает власти переходных обществ к более взвешенному отношению к ценностям и нормам современного мира.

Выходит, основоположник научного материализма провидчески предсказал философско-этический трансферт глобального мира в сторону «обобществившегося человечества». И если не противопоставлять «человеческое общество» (menschliche Gesellschaft) национальным «гражданским обществам» (buergerliche Gesellschaft), как поступал ранний Маркс, то мы действительно обретаем две искомые оси этических координат актуальных модернизационных программ и проектов. Одна позволяет нам морально соотнести национальные версии рационализации с принципами критической этики, другая — с горизонтами глобального разума.

И все же уместно задаться вопросом: не приведет ли ориентация практических действий одновременно на обе оси нравственных координат к этическому конфликту в политике? Думаю, что это маловероятно, поскольку эти оси отражают лишь разные уровни этической рефлексии в сегодняшнем мире, а не представляют собой контрастные оценки одного и того же порядка. Впрочем, очень часто, как мы знаем, национальный курс в политике и следование глобальным приоритетам все же приводят к столкновению интересов, но тогда включается механизм достижения нравственного консенсуса между разными идеалами и ценностями, который применительно к наступившему столетию А. Этциони назвал «моральными диалогами»*.

Эти диалоги велись и раньше в западном обществе, но сегодня они обретают особую интенсивность и весьма результативны по всему миру. Они ведутся хаотично, бурно, беспорядочно и приводят порой к социальным раздорам. Но их продуктом является постоянный этический накал в локальном обществе и конструирование коллективного мнения в виде культурно-нравственного фона внутренней и внешней политики. Во многом благодаря моральным диалогам в современных обществах удалось добиться серьезных позитивных изменений в отношении окружающей среды, прав человека, детей и их положения в обществе, толерантности, равноправия, справедливости и т.д.

Моральные диалоги сегодня ведутся и на глобальном уровне. Пока они еще малоэффективны и не так интенсивны, но, представляется, именно благодаря им обеспечивается легитимность транснациональных институтов, международного сотрудничества и новой архитектуры мира в целом. «Тезис о формировании транснационального нравственного взаимопонимания, которое, в свою очередь, сказывается на том, какие меры и институты глобальная общественность готова считать легитимными, не означает, что мы полагаем, будто глобальное общественное мнение всемогуще или хотя бы действенно»**, но эти диалоги указывают направление, в котором развивается нравственный консенсус в рамках национальных гражданских обществ и мирового сообщества в целом. Иными словами, сведение двух осей нравственных координат воедино делает актуальную модернизацию России беспрецедентной как по масштабу задач, так и по их антропологической направленности.

Модернизация практически невозможна ни изолированно от мирового сообщества, ни без опоры на собственное гражданское общество. Добиться ее результативности, как раньше, средствами государственного принуждения уже вряд ли удастся, а это означает наступление в стране времени глубинных этических перемен. Посмотрим, возможно, российская культура на сей раз станет более благосклонной к кантовскому морализму.

Пьер Руа. Предзнаменование. 1937Ман Рей. Предупреждение. 1962