Общая тетрадь

вестник московской школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Форум

Точка зрения

Дискуссия

Семинар

История идей

Гражданское общество

Исторический опыт

Nota bene

№ 71 (3-4) 2016

Суверенитет и разделение властей в учении Джона Локка*

Бедри Генчер, профессор департамента гуманитарных и социальных наук Технического университета Йылдыз (Стамбул, Турция)

Интеллектуальное богатство Локка

В интеллектуальной истории Запада, где «новизне» принято приписывать доктринальное, а не стратегическое значение, достоинства мыслителей обычно оцениваются, исходя не столько из глубины их идей, сколько из оригинальности. Такой подход можно проиллюстрировать, сославшись на двух гигантов английской политической мысли — Томаса Гоббса (1588–1679) и Джона Локка (1632–1704). Искушение сравнить их между собой велико, поскольку, как справедливо замечает Уильям Грэм, «первейшим по известности среди английских философов, вне всякого сомнения, выступает Локк, но по оригинальности идей в области политической философии он во многом уступает Гоббсу — оставаясь, впрочем, не менее влиятельной фигурой»*.

Не сложно понять, почему Гоббса и Локка сравнивают как «первоисточник» и «производное». Если Гоббс демонстрирует модернистское мировоззрение, то Локк остается традиционалистом, или, точнее говоря, носителем обновленного традиционализма, в котором, используя терминологию Макса Вебера, «традиционное» и «модерное» предстают в качестве идеальных типов, сконструированных в аналитических целях. Под «традиционным мировидением» в данном случае понимается картина мира аристотелевского толка, с которой Гоббс постепенно расставался, в то время как Локк, напротив, все более к ней привязывался под влиянием Фомы Аквинского и Ричарда Хукера. Основное различие между Гоббсом и Локком определяется тем, как они понимали концепт справедливости — фундаментальной ценности, которую традиционно закладывали в основание политики. Порвав с традицией, Гоббс считал себя основателем политической теории, не имеющей ничего общего с такими «архаичными» ценностями, как справедливость*.

У Локка же, как и у Аквината, понимание традиции основано на идеально выверенном сочетании веры и разума. Но представители светской науки, поколение за поколением, игнорировали эту его особенность, направляя все усилия на изучение Локка в качестве секулярного и либерального мыслителя. Между тем, как полагал Аласдер Макинтайр, обоснование идеи равенства и личностных прав, предложенное Локком в «Двух трактатах о правлении», по сути, настолько религиозно, что изучение данной работы в американских средних школах следовало бы признать противоречащим Конституции США*. Тот Локк, которым восторгались американские ученые-агностики, на деле был «урезанной» версией, и только с подъемом постмодернизма и распространением его подходов пришло время для того, чтобы взглянуть на Локка не под светским, а под религиозным углом зрения.

Прошло почти тридцать лет с тех пор, как в новаторской работе Джона Данна «Политическая мысль Джона Локка» впервые было высказано предположение о том, что целостное понимание Локка невозможно без учета того громадного значения, которое в его интеллектуальных построениях играла религия*. За это время свой вклад в раскрытие традиционалистских и теологических основ учения Локка внесли многие специалисты*. Это обстоятельство едва ли покажется удивительным, если принять во внимание неявную миссию Просвещения, в реализации которой участвовал среди прочих и Локк. Отзываясь на неспособность христианства адекватно реагировать на стремительные изменения, происходящие в мире, и нарастающее в Европе ощущение кризиса, теологи в лице Лютера, Кальвина и их сподвижников выступили основоположниками новой теологии, развивающей христианское вероучение «изнутри». Но когда выяснилось, что и эти реформистские начинания оказались недостаточными, возникла нужда в подкреплении Реформации религиозной «реформацией» интеллектуальной. Ее предприняли такие мыслители эпохи Просвещения, как Джон Локк, Шарль-Луи де Монтескье, Жан-Жак Руссо и Иммануил Кант, которые призвали к переосмыслению христианства «снаружи», призванному дополнить его новую интерпретацию «изнутри». Наблюдаемые в рядах этих мыслителей расхождения в трактовке естественных прав объясняются, на мой взгляд, тем, насколько близко каждый из них приближался к одному из двух мировоззренческих полюсов, христианскому или секулярному. Увлечение работами великого англиканского богослова Ричарда Хукера, называемого им не иначе как «мудрейшим»*, предопределило христианскую ориентацию Локка.

Таким образом, сравнивая Локка с Гоббсом, вполне уместно указать на «обновленный традиционализм» (ретрадиционализм) первого из них. Мыслителю-традиционалисту, живущему в обществе стабильном и устойчивом, едва ли нужно одновременно быть оригинальным и глубоким, но зато, когда он, подобно Локку, оказывается в мире, претерпевающем постоянные метаморфозы, ему приходится демонстрировать новизну мысли. Имея дело с отдаляющимися друг от друга и расходящимися в разные стороны общественными группами, такой мыслитель способен поддержать традицию исключительно посредством глубокого и многоступенчатого интеллектуального акта, который Клиффорд Гирц именует «идеологической ретрадиционализацией»*. Следовательно, в то время как Гоббс может считаться более «оригинальным» мыслителем благодаря его модернизму, Локк предстает более глубоким в плане крайней сложности его доктрины. Многочисленные специалисты в области интеллектуальной истории сходятся в том, что непрекращающиеся и противоречивые попытки толковать Локка, породившие обширный пласт научной литературы, обусловлены прежде всего чрезвычайной изощренностью его мышления*.

Успех Локка был обеспечен предпринятой им секуляризацией христианской, по сути, политии посредством умелой подгонки друг к другу теологических, социологических, политических и правовых теорий. Поскольку социальная теория составляет онтологическую основу, или proto philosophia, любой политической теории, в последние десятилетия наметился всплеск научного интереса к социальному аспекту политических взглядов Бодена, Локка, Руссо и Монтескье*. Будучи мыслителями консервативного толка, все эти деятели подходили к осмыслению современной им реальности, опираясь на строго нормативный подход, под который подводили соответствующую теоретическую основу. Всех их объединяло то, что они чувствовали необходимость сохранить вечные истины, подвергавшиеся яростному натиску со стороны постоянно меняющегося, сошедшего с орбиты мира.

Средоточием, в пределах которого переплетаются все упомянутые теории, стала «политическая теология». Я использую здесь термин Карла Шмитта, посредством которого он попытался привлечь внимание к тому факту, что теологическое начало можно обнаружить в основе всех современных политических понятий, включая «суверенитет», «договор», «государство» и так далее*. Понятие «суверенитет», ставшее одним из основных в истории политической и теологической мысли, сохраняет кардинальную важность и для понимания доктрины Локка. Впрочем, Локк не ограничивается сугубо нормативным подходом к суверенитету, реализуемым в сугубо политических терминах, изучая его также и в аспекте социальной теории.

В настоящей статье я попытаюсь доказать, что выдвинутая Локком концепция суверенитета и ее использование на стыке теологической, социальной и политической теории демонстрируют необычайную глубину его мышления, обусловленную осознанным и целенаправленным стремлением к ретрадиционализации. Насколько мне известно, подобный подход к изучению суверенитета у Локка пока еще недостаточно разработан.

В монографии Джулиана Франклина, одной из немногих, затрагивающих эту тему, взаимосвязь суверенитета с такими концептами, как «разделение властей» и «власть», рассматривается лишь косвенно, хотя эта книга позволяет составить представление об интеллектуальном контексте, в котором формировались идеи Локка*. Таким образом, данная статья представляет собой попытку сочетать исторический и теоретический анализ применительно к изучению политической и социальной теории. Моя цель — выявить фундаментальную основу учения Локка и одновременно разобраться в том, как он пересматривает понятие суверенитета, ныне приходящее в упадок из-за продолжающейся эрозии национального государства.

Власть как право господства

Хотя в наше время «суверенитет» воспринимается как политическое понятие, лишенное каких-либо религиозных коннотаций, полное понимание его природы невозможно без обращения к теологическому происхождению этого термина, обозначенному в рамках «политической теологии» Карла Шмитта. В основополагающей политической оппозиции «господство / подчинение» сути суверенитета отвечает «господство». Поскольку традиционное мировоззрение уподобляло и вселенную, и людское сообщество «телу», божественному и человеческому*, связку «господство / законотворчество» также лучше рассматривать, придав ей телесное толкование. По замечанию Руссо, государственный организм, подобно организму человека, можно назвать «произведением искусства»*: это явления одного порядка и отличаются друг от друга лишь масштабом. Руссо называл законодательную власть сердцем политического тела, а исполнительную — мозгом, который приводит в движение все прочие части, то есть первая отождествлялась им с волей политического тела, а вторая — с его действием.

Основной характеристикой, присущей существам, наделенным сознанием и интеллектом, является наличие волик действию и последующее действие согласно воле. Волевые устремления подобного существа ограничены только его физическими возможностями. В отношениях с другими существами акт воли предполагает акт господства, а действие — принуждение кого-то сделать что-то. Таким образом, здесь просматриваются два варианта. С одной стороны, Бог или человек могут заставлять низшие существа, например животных, делать что-то, используя свою власть над ними. Но, с другой стороны, если речь заходит о политическихотношениях между равными сторонами, например между Богом и сотворенным по Его образу и подобию человеком или же между самими людьми, то ситуация кардинально меняется.

Локк подчеркивает в труде «Два трактата о правлении», что Господь создал человека по Своему образу и подобию (imago dei) на шестой день сотворения мира, вдохнув в него душу живую (TTG, 197, 204, 413). По этой причине в данном случае, добиваясь желаемого, нельзя просто заставлять: Божья власть должна подкрепляться правом, а распоряжения Бога должны восприниматься как правомочные в рамках договора, устанавливающего обязательства сторон*. Если же власть не подкрепляется соответствующим правом заставлять других действовать сообразно желанию властвующего, можно говорить только об абстрактной «воле», а не о «господстве». Таким образом, «исполнять чью-то волю» означает реализовывать его «право на господство».

Сама этимология английского слова «власть» («authority») указывает на единcтвенный источник «права на господство». «Authority» происходит от латинского «author». Критикуя тезисы Роберта Филмера в защиту абсолютной отцовской власти, Локк пишет: «Но у тех, кто говорит, что отец дает жизнь своим детям, настолько захватило дух от мыслей о монархии, что они не помнят, хотя и должны бы, Бога, который есть “создатель и даритель жизни (the Author and Giver of Life), в нем одном мы живем, движемся и имеем средства к существованию”» (TTG, 214). [Локк Д. Два трактата о правлении.Кн. 1, гл. VI, 52 // Он же. Соч. в 3 т. Т. 3. — М.:Мысль, 1988. — С. 177. — Прим. перев.] Локк здесь даже использует свои познания в медицине, чтобы пояснить, что значит «давать жизнь»*. Такие эпитеты, как «наш Создатель», «Творец всего живого», «Создатель закона», можно встретить в текстах многих западных философов, включая Гоббса*, Гроция, Руссо, Смита. Все эти формулировки подчеркивают, что первейшим источником господства выступает только Господь Бог. В «Двух трактах о правлении» Локк подспудно (TTG, 187–188, 203, 206, 214–215, 227), а в «Разумности христианства» и явно выражает идею о том, что Божественная природа и господство Бога дополняют друг друга как «власть повелевать» и «право повелевать»; это делается посредством договора между Богом и людьми, называемого заветом. Поэтому никому не дозволено думать, что он получил власть напрямую от Бога или Адама, то есть в обход данного договора. 

Локк уточняет свою трактовку понятий «политическое устройство» и «власть» во втором из «Двух трактатов о правлении», критически анализируя идеи своего современника Роберта Филмера (1588–1653), полемике с которым он посвятил первый трактат. В 1680 году, когда английский король и парламент спорили друг с другом, была опубликована работа «Патриархия, или Естественная власть королей», в которой Филмер изложил взгляды рьяных приверженцев доктрины «божественного права». Он считал, что власть отца над своим семейством является моделью, которую воспроизводят все прочие виды светской власти. После сотворения Адам получил от Бога абсолютную власть над своим потомством. Она была настолько велика, что он мог определять судьбы будущих поколений, распоряжаясь их жизнью и смертью.

Реагируя на эксцессы теократической теории, Локк встал на защиту народного суверенитета, проистекающего из завета человека с Богом. Он опроверг теорию Филмера, положив в основу аргументации тексты Ветхого и Нового Завета. Прежде всего Локк отвергает необоснованное заявление оппонента о том, что сразу после сотворения Адам был, хотя об этом нигде и не сказано прямо, фактически назван королем. Говорить о господстве без подданных — это все равно что рассуждать о правителе без правительства, отце без детей, короле без подданных и писателе без книг.

Во-вторых, между Адамом и его потомками нет какого-то кардинального различия, которое обусловило бы его владычество. Господь создал человека по своему образу и подобию, увенчав сотворенный мир самым прекрасным из всех существ (TTG, 197, 204, 207). В Святом Писании Адам предстает не конкретным человеком, от которого произошел весь людской род, а скорее архетипической фигурой, представляющей людей. Поэтому от рождения все люди равны и в одинаковой мере свободны. Локк напоминает читателям, что те, к кому Господь обратился, провозглашая первый завет, были обозначены как множество; иначе говоря, Адам не обладал ни частичным, ни избирательным, ни абсолютным суверенитетом в отношении себе подобных. В-третьих, поскольку Адам и все остальные люди были сотворены равными, им было пожаловано владычество или дано превосходство только над неодушевленными вещами, а также растениями и животными, которые в иерархии творения занимают нижестоящее положение, но — не над себе подобными (TTG, 193–195, 202).

В-четвертых, власть, которой обладает человек как «наместник Бога на земле», относительна, а не абсолютна (TTG, 203). Господь, сотворивший небо и землю, — единственный властитель и хозяин мира, он не передавал человеку абсолютного права на вещи, но дал право лишь распоряжаться ими, сделав землю покорной ему. Обладание другими созданиями есть не что иное, как дозволенная Богом «свобода использовать» их; поэтому размер и состав имущества человека могут меняться.

Локк категорически отрицает концепт рабства для рабов, то есть вытекающую из построений Филмера идею подчинения человека человеку, а не
Богу. Как Адам не являлся абсолютным властителем и господином для Евы, так и иные мужчины не являются таковыми для других женщин, отцы — для детей, короли — для подданных. Создатель всех и вся — Господь, и только он остается источником жизни. Тезис Локка предельно ясен: с онтологической точки зрения истинная свобода, которая позже будет заложена в основание «либерализма», состоит в неуклонном подчинении Божьей воле (TTG, 192, 214–215, 311).

Опираясь на договорную природу государственности, Локк отвергал крайние взгляды, будь то теократические рассуждения о божественной природе королевской власти или секуляризм мыслителей, подобных Гоббсу. В Средние века теократия, основанная на «божественном праве королей», привела к тяжелейшему кризису легитимности в Европе, в ответ на который Фома Аквинский (1225–1274) впервые предложил демократичную и мирскую (laique) модель политического устройства католического мира.

Греческие слова demos и laos, из которых возникли наши democracy и laicity, переводятся как «народ», однако в первом случае имеется в виду организованное множество людей, а во втором — масса, образовавшаяся стихийно. В синоптических Евангелиях laos используется для обозначения
неграмотных людей, мирян, которым противопоставляется духовенство*. Но «мирское» состояние, вопреки предположениям секулярных мыслителей, означает выход не из-под действия божественной воли, а всего лишь из-под действия воли духовенства, претендующего на представление божественной воли на земле. Поэтому изречение Фомы Аквинского omnis potestas a Deo per populum («вся власть от Бога через народ»)* воспроизводит латинский афоризм vox populi, vox Dei («глас народа — глас Божий»), выражающий саму суть светскости. Модель демократической мирской политии, которую впервые предложил Фома Аквинский, позже разрабатывал Марсилий Падуанский (1275–1342), родившийся через год после кончины «Ангельского доктора».

Суверенитет как власть господствующего

Однако в католическом мире подобный взгляд на демократию не прижился. Зато он обрел вторую жизнь в идее ковенанта, над которой работали пуританские теологи XVI–XVII столетий*. Со своей стороны, такие философы, как Гоббс, Локк и Руссо, способствовали секуляризации этого понятия, заменив «ковенант» [юридически подтвержденное обязательство одной стороны перед другой на совершение (или несовершение) определенных действий. — Прим. перев.] на «договор»*. Как отмечает Фрэнсис Окли, если Гоббс пошел по пути радикального разрыва с традицией, то Локк в «Двух трактатах о правлении» приложил теологическую аргументацию своего труда «Разумность христианства» к анализу политических реалий, а Руссо вернул идее светского государственного устройства ее первоначальный смысл, заключенный в высказывании «глас народа — глас Божий»*. Истоки этого расхождения, особенно заметного между Гоббсом и Локком, кроются в дихотомии «власть / суверенитет». Данная тема требует отдельного обсуждения, поэтому я здесь ограничусь констатацией того, что при рассмотрении состоявшегося в западной политии перехода от власти к суверенитету теория Локка просто незаменима. 

Традиционно принято считать, что начало современной западной политической философии положил либо Макиавелли, либо Гоббс. На деле же еще задолго до них Вильгельм Оккамский (1280–1349), пытавшийся разрешить проблему теодицеи, разработал основные принципы, отличавшие общественно-политическую мысль Нового времени. Идеи этого философа способствовали уточнению понятия «суверенитет» в двух существенных отношениях: он, во-первых, подчеркивал значение абсолютной и неограниченной воли и, во-вторых, верил в то, что Бог способен преобразовать погрязший в грехах мир*. Брайан Тирни, опираясь на работу Майкла Уилли, убедительно доказывает, что именно такие взгляды подтолкнули Оккама к отождествлению понятий права (jus) и власти (potestas)*.

Противопоставление суверенитета как «возможности господствовать» и власти как «правомочного господства» оформилось во многом благодаря работам Жана Бодена (1530–1596). В «Левиафане» Гоббс предлагает решить проблему соотношения суверенитета и теодицеи, признав, что суверенитет Божественной власти обусловлен ее абсолютной природой. В отличие от Августина, одержимого идеей первородного греха, Гоббс полагал, что право причинять страдания человеку может быть обусловлено не грехами смертного существа, но всемогуществом Бога. Иначе говоря, как ранее утверждал и Оккам, всемогущий Бог располагает абсолютной властью как допускать зло, так и предотвращать его. Первоначально обладателями подобного суверенитета признавались «Бог, народ и король», но со временем формула видоизменилась: в ней стали подчеркивать суверенную природу таких номинальных агентур, как Библия, государство, нация и парламент*.

В многочисленных современных исследованиях доказывается, что идея суверенитета была сформулирована в ходе секуляризации Европы для того, чтобы возвысить институт государства и создать новую политическую систему. Такую точку зрения высказывает, например, Даниэл Энгстер в работе «Божественный суверенитет». Однако Майкл Уилкс первым заметил, что концептуальный фундамент современного понятия государства составили заимствованные из церковного учения понятия «искусственный субъект» и «суверенитет»*. После того как это произошло, на смену прежней политической борьбе между папством и монархией в западных обществах пришла новая политическая распря между церковью и государством или скорее борьба между светским и религиозным государством. Гоббс, следуя за Макиавелли, проложил дорогу к механистичной и безликой политической системе, наделив всемогуществом — правосубъектностью, комбинируемой с суверенитетом, — называемое Левиафаном государство, отныне призванное гарантировать поддержание формально-механистического порядка, а не обеспечение справедливости*.

Локк и Руссо, которые жили в эпоху перемен, произвольно делали понятия «власть» и «суверенитет» взаимозаменяемыми. Например, если Локк поочередно говорит то о «верховной власти», то о «наивысшем авторитете» (TTG, 302, 404), то у Руссо* появляется гибридное понятие «суверенная власть». В этом отношении, кстати, Локк разнится и с Гоббсом. Скрытое напряжение между властью и суверенитетом, в котором «право господствовать» противопоставляется «власти господствовать», становится очевидным при рассмотрении вопроса об отцовской власти. Локк, возражая Филмеру, отрицает отцовский суверенитет, который он определяет как «власть господствовать» (TTG, 358, 287, 356–361). Господство, по его мнению, проявляется в способности принимать законы, в то время как отцовская власть, опирающаяся на выраженное или молчаливое согласие детей, ограничивается заботой о соблюдении детьми всеобщих универсальных законов.

При этом Локк считает, что суверенитет (то есть «власть господствовать / производить законы») должен приписываться не абстракции, называемой государством, а Богу, а также народу и королю, действующим от Его имени. Таким образом, под суверенитетом Локк понимает власть, которая не может быть отчуждена у реально существующих людей, что следует из следующего его утверждения: «Законодательная власть — это та власть, которая имеет право указывать» (TTG, 409). [Локк Д. Два трактата о правлении. Кн. 2, гл. XII, 143 // Он же. Соч. Т. 3, с. 346.] Волюнтаристский подход Локка к определению власти противостоит рационалистическому подходу Гоббса, о чем пишет Данн: «В политической теории Локка нет такой категории, как легитимная власть, исходящая от человека. Всякая легитимность власти одного человека над другими людьми всегда и повсюду обеспечивается только Богом»*.

Хотя Оккам отождествлял право (right) и власть (power), двумя словами, происходящими от общего индоевропейского корня «reg» и образовавшими слово суверенитет, являются право (right) и правление (reign)*. Сказанное означает, что смысл этого термина должно составлять «верховное право», а не «верховная власть». Ученые-традиционалисты, подобные Локку, использовали понятие «суверенитет» в его этимологическом значении и потому сочетали термин «суверенитет» с традиционным пониманием «власти».

Здесь перед нами возникает проблема, касающаяся исторического обоснования противопоставления суверенитета и власти. По сути, английское слово rule («правление») является достаточно емким, чтобы охватить все ветви власти — законодательную, исполнительную и судебную. Именно это фиксирует Локк, когда пишет о «праве управлять, то есть создавать законы и устанавливать наказания» (TTG, 359). [Локк Д. Соч. Т. 3, с. 304.] Таким образом, правление, или власть осуществлять законодательные, исполнительные и судебные функции, представляет собой единое целое, подобное голове тела, если рассуждать с позиций органической теории. Однако после краха Римской империи начался процесс распада политической сферы, который выразился в дроблении власти на папскую, королевскую и феодальную. Возникло, таким образом, состояние политомии (polytomy), «многоглавия», которое влекло за собой неустойчивость государства, которое теперь можно было уподобить повозке, увлекаемой в разные стороны несколькими лошадьми. Именно желание увенчать тело единственной головой подтолкнуло Бодена к определению суверенитета как «верховной власти». 

Но, даже будучи названной верховной, власть неизбежно начинает качаться, если она не основана на договоре. И здесь возникает опасность впасть в другую крайность, то есть прийти к тирании как выродившейся форме абсолютизма, запечатленной в известной фразе Людовика XIV: «Государство — это я»*. Ощущая эту угрозу, Монтескье предложил сбалансировать верховную власть, разделив ее на части. Он не использовал словосочетание «разделение властей» в его привычном значении, поскольку руководствовался необходимостью установить баланс между монархией, аристократией и широкими слоями общества. Дробление власти по Монтескье, пришедшее на смену учению Бодена, привело к тому, что неявный зазор между властью и суверенитетом стал очевидным. В результате под вопросом оказались как правомочность власти, так и ее правомерность, а сами концепты «власть» и «суверенитет» стали еще более проблематичными.

Суверенитет в теологической перспективе

Разобравшись с предложенной Локком трактовкой суверенитета, мы теперь можем обратиться к вопросу о том, каким образом он примиряет его унитарную и монолитную природу с разнообразием его проявлений или, говоря иначе, как в его теории согласуются верховный характер и правомочность власти. Суверенитет, дословно определяемый как «господство верховной власти», предполагает исторически сложившуюся коннотацию с иерархией и главенством. В самом понятии власти, определяемой как «право господства», ощущается дух метафизического единства. Рассуждая на эту тему, можно предположить, что мы употребляем слово «право» во множественном числе лишь фигурально. В священных текстах, в частности в Коране, «право» всегда упоминают в единственном числе и с определенным артиклем: это призвано подчеркнуть единство и неделимость Права. (В английском языке аналогичное грамматическое оформление имеет неисчисляемое существительное «knowledge» — «знание».)

В свете сказанного выясняется, что понятие «разделение властей» вступает в конфликт с понятием «верховная власть». Данное противоречие можно объяснить, обратившись к некоторым особенностям истории и культуры Запада. Если рассматривать власть как структуру, конфигурация которой обусловлена социально, то в «трехчастном разделении властей» можно увидеть доктринальное выражение конкуренции трех социальных сил западного мира — политической, общественной и теологической, которым соответствуют монархия, феодалитет и папство. При более подробном изучении этого вопроса мы обнаруживаем явную параллель между Божественной Троицей и троичным делением власти. Леон Дюги*, ученик Эмиля Дюркгейма, был первым, кто предположил, что модель разделения властей, выдвинутая Монтескье, отражает христианскую веру в Троицу. Одним из первопроходцев, разрабатывавшим эту сферу политической теологии, стал Джон Седлер (1615–1674), писавший в 1649 году: «Почему же Святая Троица не может найти свое воплощение в политическом теле — так же как она воплощается во всем живом?» Аналогичную мысль высказывают и современные ученые: «Даже не опираясь более на авторитет священных текстов, нельзя не отметить, что в трехчастном методе организации власти есть что-то мистическое»*.

Разделение властей на законодательную, исполнительную и судебную предложил Джордж Лоусон, труд которого «Politica Sacra and Civilis», вышедший из печати в 1660 году, получил высокую оценку Локка. Вероятно, на исследования этого человека, который предложил, как следует из самого названия его книги, модель, основанную на Библии, опирался и Монтескье*. Теологическое обоснование трехчастного конституционного разделения властей также появляется у Канта*. Но в отличие от Локка и прочих, Лоусона больше интересовали природа разделения властей, а также их соотношение с Богом-Отцом, Богом-Сыном и Богом-Святым Духом, а не соотношение их друг с другом или независимость друг от друга*. Таким образом, в классическом виде доктрина разделения властей на три ветви, предполагающая соразмерное использование верховной власти каждой из ипостасей триединого Бога, предполагает членение верховной власти по горизонтали.

По контрасту вертикальное, или двухчастное, разделение властей, привычное для традиционного мировоззрения, позволило Локку примирить неделимость суверенитета с многочисленными вариантами его использования. При таком двухчастном разделении ключевым вопросом оказывается иерархия суверенитетов, которая берет начало в двойственной природе абсолютного суверенитета Бога, ибо Божественный суверенитет делится на «абсолютно-Божественный» и «относительно-общественный», а последний, в свою очередь, распадается на «потенциальный» и «актуальный». Для Локка суверенитет в значении верховной власти означает верховенство и единство власти, переданной Богом народу, а от народа правителю посредством серии договоров (TTG, 412). Возражая таким сторонникам теократии, как Филмер, Локк утверждал, что абсолютный суверенитет принадлежит Богу, а относительный передан обществу как целому на основании соглашения между Богом и человеком, заключенного в Эдеме. В гражданской сфере относительный суверенитет, как уже говорилось, делится на две части: на потенциальный и актуальный. Потенциальный суверенитет общества, называемый преемственностью, означает обладание божественным авторитетом, а актуальный суверенитет, называемый президентством, приписывается монарху посредством публично-правового договора, закрепляющего потенциальный суверенитет общества.

Как было сказано ранее, по мнению Локка, «право, власть или суверенитет» в абсолютном виде принадлежат только Богу. На основании договора с Богом, заключенного в Эдеме, человек неявно назван преемником Бога на земле. Поэтому на людей возложены функции, выражающиеся в типах условного суверенитета — «относительном, потенциальном либо актуальном», которые, в свою очередь, будут различаться лишь «земными», человеческими объемами, а не качественно различными видами, подразумеваемыми теологической доктриной троичного разделения властей. 

В свете сказанного особую значимость приобретает то, какой смысл вкладывается в слово «власть». Путаница с современной интерпретацией разделения властей проистекает из-за двойственного значения слова «власть» в западных языках, где она выступает то как потенциальная возможность (например, «сила закона»), позволяющая делать что-либо, то как наличествующая способность действовать (например, «законодательные полномочия»)*. В традиционалистской доктрине разделения властей, выдвинутой Локком, «власть» предстает в последнем значении, то есть как наличествующая способность, а не потенциальная возможность. Таким образом, в мире традиции на первый план выходило «разделение функций», вытекавшее из монолитности власти, то есть «административная независимость согласованно действующих властей, неразрывно связанных с единой верховной политической властью»*. По этой причине некоторые критикуют Монтескье за то, что он не разобрался, как функционируют административные органы в политической системе Англии, а другие, напротив, нападают на последующие поколения ученых за то, что они не вполне поняли аргументацию Монтескье*.

Разделение властей в конституционной перспективе

Говоря о разделении властей с точки зрения конституции, я подразумеваю соотношение этого понятия с принципом суверенитета. Одним из наиболее оригинальных новшеств, привнесенных Локком в политическую теорию, стало рассмотрение соотношения различных видов суверенитета и разделения властей. Согласно Локку, вертикальное, то есть двухчастное, разделение властей, при котором законодательная и исполнительная власти соотносятся между собой как высшая и низшая, отражает потенциальную и актуальную степени суверенитета. Подобное видение согласуется с традиционной органической теорией, которая выделяет две основные функции тела: «желание / поступок» или «воля / деяние», что соотносится с «принятием законов» и их «исполнением». Дуалистическое разделение властей также соответствует парам «общее право / общее благо», «общество / правительство», «общественный договор / политический договор», на которых строится вся теория Локка.

Руссо* уподобляет законодательствующего / проявляющего волю субъекта сердцу политического тела, а исполняющего / осуществляющего действие — мозгу, который приводит в движение все его части. Мозг, говорит он, может умереть, но человек при этом будет жить. Человек живет даже в дегенеративном состоянии, зато если перестает работать сердце, жизнь уходит. В отличие от Руссо, Локк видит средоточие воли в душе, а не в сердце. Он считает законодательный орган, объединяющий и сплачивающий представителей сообщества в единое живое тело, душой, придающей форму, жизнь и единство этому телу (TTG, 131, 403, 409–410, 455). 

Поскольку господство в первую очередь означает создание законов, законотворчество есть сердцевина суверенитета, определяемого как «власть господствовать»; именно так трактовали его Боден, Локк и Руссо. Для Локка в любомобществе, имеющем правительство, может наличествовать только одна верховная власть — законодательная: «Ведь то, что может создавать законы для других, необходимо должно быть выше их; а поскольку законодательная властьявляется законодательной в обществе лишь потому, что она обладает правом создавать законы для всех частей и для каждого члена общества, предписывая им правила поведения и давая силу для наказания, когда они нарушены, постольку законодательная власть по необходимости должна быть верховной и все остальные власти в лице каких-либо членов или частей общества проистекают из нее и подчинены ей» (TTG, 413). [Локк Д. Два трактата о правлении. Кн. 2, гл. XIII, 150 // Он же. Соч. Т. 3, с. 350. — Прим. научн. ред.]

Раз «исполнительная власть» и «отправление правосудия» являются производными от «законотворчества», то есть от реализации законов и контроля над их исполнением, то только сообщество, у которого есть власть издавать законы, способно наделять других властью, требовать их исполнения и назначать наказания в случае неподчинения этому требованию. Однако издание законов является признаком лишь теоретического верховенства народа, его потенциального суверенитета. Локк не считает, что общество постоянно нуждается в создании все новых законов; прежде всего ему требуется исполнение уже принятых законов, созданных с целью повсеместного установления справедливости (TTG, 415). Поэтому помимо законодателя, наделенного суверенитетом в узком смысле, необходимо наличие политически авторитетного образования, которое будет обладать суверенитетом в наиболее широком смысле, то есть такой инстанции, с которой должны будут считаться и законодатели, и исполнители.

Обычно подлинным носителем этого суверенитета в широком смысле, охватывающего законотворчество, исполнение законов и отправление правосудия, является правитель. При таком подходе «суверен» есть «верховная власть». Локк полагает, что «в некоторых государствах, где законодательный орган не всегда действует, а исполнительная власть доверена одному лицу, которое также участвует и в законодательном органе, то это одно лицо с некоторой натяжкой можно также назвать верховным». Развивая эту мысль, он добавляет: «Не потому, что этот человек носит в себе всю верховную власть, каковой является власть законодательная, но потому, что он сам в себе носит право верховного исполнения, из чего проистекают все различные подчиненные виды власти или по крайней мере наибольшая часть их, которыми обладают все нижестоящие должностные лица; так как над ним нет вышестоящего законодательного органа, так как нет такого закона, который мог бы быть создан без его согласия, — а вряд ли можно ожидать, что будет такой закон, который когда-либо подчинит его остальной части законодательного органа, — то он вполне справедливо в этом отношении может быть назван верховным» (TTG, 414). [Локк Д. Два трактата о правлении. Кн. 2, гл. XIII, 150 // Он же. Соч. Т. 3, с. 350.]

Любопытно, что в данном контексте Локк использует термин «верховенство» применительно не только к законотворчеству, но и к исполнению закона. На первый взгляд наличие двух «верховных властей» идет вразрез с общим пониманием суверенитета как «верховной власти», подразумевающим существование единственной верховной власти. Но при более подробном рассмотрении раскрывается безосновательность подобного предположения. Локк действительно утверждал, что в обществе может быть только одна верховная власть — законодательная, а исполнительный орган обладает только относительным верховенством, «верховенством с оговорками» (TTG, 413–415).

Поскольку власть, по существу, является верховной и неделимой, концепция двойственного верховенства властей предполагает проведение различия по степени, а не по видам «относительных человеческих суверенитетов», разделяемых на потенциальный и актуальный — в соответствии с трактовкой власти как наличествующей способности, а не потенциальной возможности. В то время как законодательство в абсолютном смысле, то есть Божественные законы и законы природы, указывает на абсолютный суверенитет Бога, то законодательство в относительной форме, то есть общественные законы, подразумевает относительный, потенциальный суверенитет общества. В противоположность этому исполнение законов, или право управления, проистекает из формального или неформального публичного договора, закрепляющего актуальный суверенитет монарха. Таким образом, подлинный, «потенциальный», суверенитет должен отождествляться с законотворчеством, а актуальный суверенитет — с его исполнением. В такой перспективе общество есть потенциальный суверен, то есть обладатель суверенитета, а король — лишь действительный суверен, суверенитетом распоряжающийся.

Локк воздерживается от столь же жесткого разграничения между потенциальным и актуальным суверенитетом, какого придерживается Жан Барбейрак в переводе работы Самуэля фон Пуфендорфа De Jure Naturae et Gentium («Закон природы и народов». 1662). Это обусловлено его традиционным недоверием к гипотетическим утверждениям. Он, вероятно, опасался, что подобное размежевание может породить мысль о различии в качестве, а не в степени, что неизбежно привело бы к злоупотреблению властью. То же опасение заметно и у Жан-Жака Бурламаки, возражавшего Барбейраку. Бурламаки считал безосновательной мысль о том, что народ, который сам передал верховную власть монарху, сможет сохранить собственное верховенство в отношении этого короля*.

Разделение властей в социальной перспективе

Локк стремится предложить и социальное обоснование дуализма, присущего суверенитету (TTG, 309–318, 313, 367–369). Он считает, что люди, живущие в естественном состоянии, используют две власти: исполнительную вместо законодательной, поскольку законы Природы имеют всеобщее действие, и власть вершить суд / наказывать, поскольку «каждый в этом состоянии является одновременно и судьей, и исполнителем закона природы». Локк поясняет: «Во-первых, это власть делать то, что он считает необходимым для сохранения себя и других в рамках закона природы, общего для всех. …Другая власть, которой обладает человек в естественном состоянии, — это власть наказывать за преступления, совершенные против данного закона» (TTG, 397). [Локк Д. Два трактата о правлении. Кн. 2, гл. XIII, 150 // Он же. Соч.Т. 3, с. 335.] По мнению Локка, люди, живущие в естественном состоянии, готовы отказаться от власти наказывать ради обретения всеобщей, более совершенной справедливости, которая будет вершиться исключительно уполномоченными на то лицами и в соответствии с правилами, установленными обществом. «Вот это-то и является, — пишет он, — первоначальным правом и источником как законодательной, так и исполнительной власти, а равно и самих правительств, и обществ». (TTG, 397). [Локк Д. Два трактата о правлении. Кн. 2, гл. XIII, 150 // Он же. Соч. Т. 3, с. 336. — Прим. перев.]

Как и Хукер*, Локк считает, что человеческое сообщество, единое в естественном состоянии, при переходе в гражданское состояние разделяется на «общество» и «правительство». В гражданском состоянии появляются новые носители власти, но само число властей остается неизменным. Ключевой властью является законодательная, однако в естественном состоянии она не представляет интереса, поскольку законы природы и без того универсальны.
При переходе в гражданское состояние власть исполнять законы, которой был наделен каждый, превращается в законодательное полномочие. Аналогичным образом власть вершить правосудие, которой в естественном состоянии обладал опять-таки каждый, после учреждения правительства превращается в полномочие исполнения законов. Таким образом, Локк закрепляет принадлежность законодательной власти за обществом, а исполнительной — за правительством, что также является пунктом пересечения его социальной теории с теорией политической (TTG, 397).

В данном случае Локк разграничивает общество и правительство исключительно с целью обосновать обособление законодательной и исполнительной власти. Это проявляется в этимологии и семантике используемых им понятий community («сообщество»), common-law («общее право»), common-wealth («общее благо» / «государство»). Слово community происходит от латинского слова common («общий»), появление которого в связке с такими словами, как право, богатство, смысл, вкус, мнение, позволяет перевести стоящие за ними фундаментальные концепты в материальную плоскость.

Обосновывая наличие правительства необходимостью обеспечивать справедливость, Локк показывает себя сторонником традиционного, инструментального взгляда на назначение политии (TTG, 109, 344, 373, 395–400). Подобно ему, Марсилий Падуанский также видел наиболее важную функцию правительства в судействе*. Отправлять справедливость — значит воздавать каждому должное. Кардинальную важность имеет то, что Локк раскрывает идею права через понятие «собственность». Под собственностью он имеет в виду самые важные вещи, которыми могут обладать люди, включая имущество; подтверждается такая трактовка тем, что иногда вместо термина «право» он использует термин «право собственности». Рассуждая о правосудии, Локк объединяет в существительном «собственность» жизнь, свободу и имущество. По замечанию Винера, обращаясь к концепту собственности, Локк имеет в виду конкретную форму права, включающую, в частности, и право на обладание материальными вещами*.

Предложенная Локком интерпретация термина «собственность» опирается на традиционное понимание справедливости. Конечной целью человека, рожденного свободным, является сохранение естественного «равенства в свободе» и после перехода в общественное состояние.

Социальная стратификация, однако, может возвысить одних людей над другими, что нарушит их врожденную свободу. Таким образом справедливость, определяемая как «равенство в свободе», может быть обеспечена только в условиях экономического равенства, называемого «благосостоянием», которое предотвратит возвышение одних людей над другими на основании той степени, в какой удовлетворяются человеческие потребности. Тот факт, что понятие «должное» проистекает из слова«долг», раскрывает экономическую суть справедливости*. Поэтому поддерживать справедливость, как указывал еще Аристотель, означает обеспечивать всеобщее благосостояние путем распределения общих богатств в обществе*.

Изначально богатство понималось как благосостояние (англ. welfare). Его связь со справедливостью выражена словосочетанием «всеобщее благо» (англ. common wealth), использовавшимся с незапамятных времен. Согласно философам-традиционалистам, всеобщее благосостояние выступает желаемой целью для любого человеческого коллектива; именно поэтому оно фактически составило основу нового понятия, обозначающего организованное сообщество — commonwealth. Используя термины «правительство» и «империя» для описания форм политической организации, Локк применяет термин commonwealth в значении «независимое сообщество» (аналогично греческому polis или латинскому civitas), а не «демократия» или какая-либо иная форма правления (TTG, 367, 399, 400). Однако начиная с XVII века, с развитием капитализма, термин «благо» стал отождествляться с материальным богатством, что нашло свое отражение в названии труда Адама Смита «Исследование о природе и причинах богатства народов».

Локк полагает, что сообщество, появившееся как результат единого основополагающего договора, разделяется на «общество», которое возьмет на себя законодательную функцию и будет производить «общее право», и правительство, которое будет исполнять законы общего права, обеспечивая тем самым «общее благосостояние» (common wealth). Таким образом, нынешняя путаница в соотношении понятий «сообщество» и «общество» — результат анахронизма, обусловившего неправильное понимание подхода Локка к данному вопросу.

Разделение властей в политической перспективе

В данном случае речь пойдет о том, как Локк представлял разделение властей в административном плане (TTG, 132, 133, 410, 412). В законодательной и исполнительной власти — jurisdiction и gubernaculums в терминах древней английской конституции — он видит основные полномочия правительства*. По его утверждению, в устоявшемся государстве, если оно самостоятельно и действует согласно собственной природе, то есть руководствуется целью сохранения сообщества, может быть только одна верховная власть — законодательная, по отношению к которой все прочие должны быть подотчетными. Некоторым исследователям подобный подход кажется противоречивым, другие же говорят, что Локк не принимал необходимость разделения властей как догму, но считал, что она определяется политическим удобством*. В частности, по мнению Лассета, Локк размышляет о «разделении функций» власти, но не «властей» как таковых (TTG, 132, 412).

Как мне кажется, есть два объяснения трактовки понятия «разделение властей», к которой обращается Локк. Во-первых, это неделимость законодательной власти, с которой отождествляется верховная власть. Во-вторых, это попытка примирить право и политическое устройство как должное и сущее. На практике эти сферы должны действовать заодно, несмотря на различную природу: в праве теоретизируют и предписывают, а в политике действуют и описывают. Вследствие этого, как отмечает Сури Ратнапала, природа различий, с одной стороны, между jurisdiction и gubernaculums и, с другой стороны, между законом и практикой его реализации не идентична*. Разграничение jurisdiction и gubernaculums служит для сближения политических реалий средневековой Англии с существующим в теории различием между «созданием и исполнением закона».

Во-первых, gubernaculum обозначает не столько само исполнение закона, сколько определенную область правления, где вследствие прецедента король действует сугубо по собственному усмотрению. Во-вторых, jurisdiction — это не столько общая способность устанавливать законы, сколько власть, проявляющаяся в возможности воздействовать на древние права, закрепленные в общем праве. Суждение Локка о количестве властей, составляющих администрацию, а также об их функциях одновременно является и дескриптивным, и нормативным, поскольку эмпирически оно стало результатом его попытки примирить практику и принцип, реальность и идеал.

Ключевым моментом в попытке Локка свести воедино закон и государственное устройство становится понятие прерогативы. В последние годы этот концепт, чуждый рационалистическому пониманию политики и возникший вследствие переменчивой и прагматической природы государственного устройства, подвергся подробному изучению*. Прерогатива, появившаяся в результате попытки примирить jurisdiction и gubernaculum, уполномочивает орган власти подыскивать нерегламентированные решения ad hoc для поддержания эффективности управления в сложных обстоятельствах. Прерогатива предоставляет больше места для маневра при трактовке понятия «разделение властей» как «разделение функций».

Такое понимание явно проступает в названии одной из глав труда Локка«Два трактата о правлении» — «О соподчиненности властей в государстве». Локк пишет, что, несмотря на сущностное различие между исполнительной и федеративной властью, их сложно отделить друг от друга и передать в руки разных людей*. Под «сущностью» в данном контексте подразумевается функционирование, то есть разделение властей de jure при сохранении единства de facto. Локк акцентирует внимание на значении надлежащего отправления функций каждой из этих властей, поскольку их взаимодействие через прерогативы, предоставленные законодательной и федеративной властям, основывается на верховенстве законодательной власти и «доверии» между ними, но не на четком «разделении» (TTG, 133, 412–420).

У Локка не найти традиционного трехчастного деления властей на исполнительную, законодательную и судебную; вместо судебной он выделяет федеративную власть. Такое деление не является деформацией идеи Троицы как образца для разделения властей, как это было у Монтескье. При ближайшем рассмотрении федеративная власть, определявшая ведение внешней политики, оказывается, вопреки возможным предположениям, не полностью самостоятельной (TTG, 411)*. Хотя исполнительная власть занимается исполнением муниципальных законов внутри самого общества, а федеративная ведает вопросами безопасности и действует в сфере публичного интереса, фактически они едины. Основное различие между ними — относительная автономия внешней политики, поскольку ее осуществление не подчиняется внутренним законам в той же мере, какая отличает внутреннюю политику. Поэтому ведение внешней политикой следует поручать мудрым и благоразумным людям. Как мы видим, в данном случае речь идет о прерогативе, а не о разделении

Ответ Локка на вопрос о том, самостоятельна ли федеративная или судебная власть, можно найти, рассмотрев широкое и узкое понимание «исполнения». В Англии XVII века преобладали иерархические взгляды на устройство правительства, в соответствии с которыми судебная функция была распределена между законодательной и исполнительной властью. В определенном смысле по отношению к законодательной власти исполнительная и судебная власти идентичны, но при этом функция исполнения законов является производной от основополагающей власти устанавливать справедливость и подчинена ей*.

В системе Локка исполнительная власть в узком смысле означает принудительную силу для установления и исполнения законов внутри государства. При такой трактовке отправление правосудия, исполнение законов или применение действующих статутов в сложных ситуациях охватывается исполнительной властью. Однако Локк никогда не упоминает судебную власть, необходимость независимости которой для конституционного правления признавалась как его предшественниками, так и егопоследователями, когда они рассуждали о разделении властей (TTG, 133,411)*. С другой стороны, в широком смысле исполнительная власть, или правительство, охватывает также внешнюю политику, где использование принуждения ограничено, вследствие чего она менее зависит от правовых установлений и более полагается на благоразумие, чем на юридические знания*.

Локк не идет дальше поддержки принципа беспристрастности, справедливости и правомочности судебной власти, поскольку, с его точки зрения, она не является самостоятельной. В традиционных государствах, таких как Англия или Османская империя, судебными функциями наделялась как исполнительная, так и законодательная власть. Поэтому Монтескье, который не сумел понять сложный алгоритм функционирования судебной власти в Англии, ошибочно воспринимал ее как самостоятельную ветвь.

Заключение

Таким образом, Локк примиряет традицию и модерн, подвергая переосмыслению составные части упоминаемых мною дихотомий: «господство — подчинение», «общество — правительство», «законодательная власть — исполнительная власть», «Богочеловеческое сообщество». Наибольшим достижением Локка является то, что в процессе этого примирения он сумел с идеальной точностью свести воедино традиционные теологические, социальные и политические теории, избежав при этом крайностей.

Перевод с английского Екатерины Захаровой

Научная редакция Андрея Захарова, к. филос. н., доцента факультета истории, политологии и права РГГУ

Сол Левитт. Без названия. 2003Жан Кротти. Бог. 1916Луиза Невельсон. Без названия (Столбы). 1976