Общая тетрадь

вестник московской школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Форум

Точка зрения

Дискуссия

Семинар

История идей

Гражданское общество

Исторический опыт

Nota bene

№ 71 (3-4) 2016

О гражданине и гражданском просвещении

Юрий Сенокосов, главный редактор журнала «Общая тетрадь»

Вопрос: Интеллектуалу разве место на митингах?

Умберто Эко: Нет, это было не место интеллектуала. Это было место гражданина. Певец, футболист или романист известнее, чем остальные граждане. И он может и должен использовать свой статус для достижения общественно важных целей. Так что я там был не в роли интеллектуала. Я использовал свою известность в качестве интеллектуала, чтобы говорить как гражданин.

Почему так важно гражданское просвещение в условиях глобализации? Что такое гражданин?

Население на планете Земля, как известно, стремительно растет: 1900 год — 1,6 млрд человек, сегодня — более 7 млрд. И соответственно растет воздействие человека на природную среду. Об этом свидетельствуют глобальные проблемы: изменение климата; истощение природных ресурсов; техногенные катастрофы; разрыв в уровне социально-экономического развития между развитыми и развивающимися странами и его последствия для развитых стран — растущие потоки беженцев, политический популизм, агрессия, угроза третьей мировой войны. Сложность и глубина проблем, вызванных глобализацией, очевидна, учитывая, что для их решения требуется сотрудничество государств не только на региональном, но и на мировом уровне. И безусловно, нужна вера в принципы верховенства права, демократического управления, открытого рынка.

Об этих принципах, считаем мы в Школе, не стоит забывать хотя бы потому, что их родина — Европа, которая и наша общая родина, где были сформулированы в XVIII веке идеи, положившие начало процессу глобализации. Я имею в виду Адама Смита и его знаменитую фразу из «Богатства народов» о «невидимой руке рынка», а также Иммануила Канта, заявившего в своем трактате «Что такое просвещение?»: «публика сама себя просветит, если только предоставить ей свободу».

Сегодня можно уверенно сказать, что эти идеи, подобно маяку, освещали путь экономического, политического и гражданского развития европейского общества, преодолевавшего свое духовное несовершеннолетие, причиной которого, по словам Канта, был не недостаток ума, а недостаток решимости и мужества самостоятельно пользоваться им. Чтобы понять не то, что делает из человека природа, а как человек делает себя сам — selfmade man. Таким образом, цель просвещения не в распространении только знания, а в развитии человеческого разума.

Почему же тогда этот просвещенный разум оказался столь недальновидным и современный мир превратился в заложника угрожающих глобальных проблем?

Девиз Просвещения Sapere aude! — имей мужество пользоваться собственным умом— на мой взгляд, явно заключает в себе парадокс, на котором стоит остановиться и задуматься. Потому что, если задуматься, то окажется, что когда мы думаем, мы думаем не собственным умом, ибо это некая невидимая собственность, которой мы тем не менее обладаем и пользуемся. И значит, как выражался Мераб Мамардашвили, будучи наследником духа Просвещения, эта «собственность» (ум) дана человеку в дар, и он есть у всех. Но не все это понимают, «зарывая талант в землю». А если человек не зарывает его, о нем можно сказать, что он обладает безусловным талантом личности, которая поэтому и выделяется в качестве особого феномена в этике и культуре, поскольку человек ищет некую ценность за пределами очевидного. Справедливость, истину, честь, благо, свободу, которые не передаются непосредственно от одного человека к другому, а требуют понимания — личного сознательного усилия и мужества пользоваться собственным умом. И когда это происходит, рождаются парадоксы, афоризмы, метафоры, фразы, подобные приведенным выше.

Ведь что означает фраза «невидимая рука рынка»? На первый взгляд, казалось бы, понятно. Она указывает на некий процесс, таящий в себе загадку и одновременно ответ, а именно: когда люди преследуют свои частные интересы, их активность детерминируется некой силой, работающей на пользу и благо общества.

То есть загадка остается, если мы вспомним, что существуют и другие, не только частные, но и коллективные способы достижения общественного блага — с помощью реформ, революций, перестроек. И встает вопрос: какой путь в таком случае эффективнее, индивидуальный или коллективный? Демократический или авторитарный? Ясно, что по-своему они успешны, казалось бы, оба, но основой эффективности первого являются, как известно, научные открытия, технические изобретения и рыночная экономика, а второго — государственная власть и заимствование технологий. И эта особенность второго пути, безусловно, — сдерживающий фактор для демократического развития, в силу разных причин. Назову лишь одну из них — главную — отказ от свободы, в результате которого происходит подмена свободы так называемым выбором. Что я имею в виду? Разумеется, демократия предполагает пространство свободы, и его никто не имеет права ни национализировать, ни приватизировать целиком. Ни монарх, ни народ, ни партия, ни бизнес, ни президент. В условиях демократии есть место всем. А раз так, то должен, конечно же, существовать и выбор, ведь мы часто уверены, что человек свободен только тогда, когда у него есть выбор. Отсюда напрашивающийся вывод: чем больше возможностей выбора, тем больше в стране свободы. Но так ли это на самом деле, если не забывать о непредсказуемости того, что человек может выбрать и посвятить этому свою жизнь (например, террорист)? Не говоря уже о «радикальном выборе» народа, или спецслужб, ведущего к государственному терроризму.

Следовательно, эмпирическое определение свободы содержит в себе явное противоречие. Поэтому обратимся к другому, мамардашвилиевскому ее определению, предполагающему не возможность выбора, а дисциплину ума: «Свобода — это феномен, который имеет место там, где нет никакого выбора. А есть нечто, что в себе самом содержит необходимость, то есть является необходимостью самой себя».

Фактически именно к такому определению свободы, открывающему путь к компромиссам и сотрудничеству, все более склонялись европейские мыслители в эпоху Просвещения, размышляя о гражданском обществе и правах человека. Причем все это было реакцией на существовавшую абсолютистскую форму правления, при которой верховная власть принадлежала одному лицу, распоряжавшемуся свободой других. А завершилось, как известно, принятием в августе 1789 года знаменитой Декларации прав человека и гражданина — политического манифеста Французской революции, провозгласившего неотъемлемыми правами человека свободу личности, слова, совести, равенство граждан перед законом, неприкосновенность частной собственности.

Эта Декларация подвела своего рода итог предшествующему развитию европейского общества, когда шла борьба за ограничение абсолютной власти. Об этом свидетельствуют, в частности, английский Билль о правах 1689 года, декларировавший «права и свободы подданного», и другие документы — правового и политического характера (жалованные грамоты, уставы городов и др.).

В основе же философии свободы, воодушевлявшей европейских просветителей XVIII века, лежала идея прав человека уже не как «подданного», а как личности гражданина.

О правах, писали они, можно и нужно говорить, поскольку люди мыслятся во взаимном отношении друг к другу. Право — ничто вне таких отношений. Они задавали вопрос: как могут сосуществовать свободные люди — ведь в этом состоит смысл всякого права? И отвечали: совместное существование людей возможно при условии, если каждый во имя достижения компромисса ограничивает свою свободу настолько, чтобы сохранить свободу другого. Свобода одного упирается в свободу другого и имеет эту последнюю условием собственной свободы. Свободу не выбирают, так как сам вопрос «есть ли свобода?» уже свидетельствует о ее существовании.

Таким образом, свобода и право — два основных понятия, с которыми связаны история европейского либерализма и появление гражданского общества.

Имеет это отношение к «невидимой руке рынка» и к «публике, которая сама себя просветит, если предоставить ей свободу»? Безусловно, имеет, причем самое непосредственное.

Приведу вначале пример, относящийся к рынку.

В те же самые годы, когда Адам Смит писал свое «Исследование о природе и причинах богатства народов», в Англии Джеймс Уатт совершенствовал паровой двигатель, сыгравший революционную роль в переходе к машинному производству и промышленной революции. Естественно, благодаря рынку, а точнее, сочетанию частной инициативы и промышленного просвещения. Но об этом несколько позже, а пока замечу, что на десять лет раньше Уатта Иван Ползунов в России тоже разработал проект парового двигателя, а затем построил паросиловую установку для заводских нужд, но за неделю до ее пробного пуска умер. Однако в это же время в России жил еще один замечательный механик и изобретатель Иван Кулибин, который хотя и считал возможным использование паровых машин на речных судах, но их конструированием непосредственно не занимался, предпочитая занятие так называемыми водоходными машинами с деревянными колесами. И при этом был готов бесплатно раздавать соответствующие чертежи и консультировать «желающих пользоваться его изобретением». Но желающих почему-то не было, в отличие от Англии, где во время многолетней работы над совершенствованием паровой машины у Джеймса Уатта сменилось три спонсора-партнера. И к 1780 году они вместе с третьим партнером М. Болтоном (создав совместную компанию) выпустили 40 паровых машин. Причем все было организовано без участия английской государственной казны, а благодаря частной инициативе — изобретателя и его партнера, а также покупателей-предпринимателей.

Именно отсутствие этих трех факторов в России, по словам современного историка, «привело к тому, что проекты Кулибина… остались на бумаге». А ответ на вопрос, почему они отсутствовали, дал еще в конце XIX века Павел Милюков в своих «Очерках по истории русской культуры», где он писал: «Наша мануфактура и фабрика не развилась органически, из домашнего производства, под влиянием роста внутренних потребностей населения: она создана была поздно правительством, руководившимся… соображениями о необходимости развития национальной промышленности. …В стране без капиталов, без рабочих, без предпринимателей и без покупателей эта форма могла держаться только искусственными средствами». А точнее, государственными, которым не предшествовала «невидимая рука рынка» (без участия государства).

Переход от ручного труда к машинному, от мануфактуры к фабрике, который начался в Европе в последней трети XVIII века и получил название промышленной революции, разумеется, был бы невозможен без научной революции XVII века и без промышленного просвещения, столь же важного для успеха промышленной революции, как и принцип свободы экономического развития (laissez-faire). А промышленное просвещение, в свою очередь, не было бы успешным без социальной инфраструктуры, связанной с образованием, подготовкой кадров и инвестициями, обеспечивающими в условиях рыночной экономики реализацию технических инноваций. С этой точки зрения развитие незаимствованных, отечественных технических инноваций в России по сравнению с Англией началось намного позже и было прервано Первой мировой войной, которая привела, как известно, к катастрофе в стране.

И в этой связи второй пример, относящийся уже к фразе Канта о «публике, которая сама себя просветит». Он напрашивается сам собой, поскольку известно, что целью социалистической революции в России было освобождение рабочих и крестьян от эксплуатации, а сопровождался этот процесс пропагандой насилия и массовым террором. То есть с использованием отечественных традиционных средств, а не только промышленных технологий и инноваций. Но цель была достигнута: социализм в стране был построен, и все стали «гражданами». Как об этом мечтал в 1855 году поэт и предприниматель Николай Некрасов: 

Но где ж они? Кто не сенатор,
Не сочинитель, не герой,
Не предводитель, не плантатор,
Кто гражданин страны родной?
…………………………………
Поэтом можешь ты не быть,
Но гражданином быть обязан.

А в 1929 году другой наш поэт провозгласил: «Я достаю из широких штанин дубликатом бесценного груза. Читайте, завидуйте, я — гражданин Советского Союза» (Владимир Маяковский).

Возрождение, реформация, просвещение, революция — все эти понятия, как мы помним еще со школы, отражают процессы перехода человеческого общества от одной исторической эпохи к другой. Но редко задумываемся, что в это время люди заняты поиском общественного эквивалента своему неясному и неустойчивому состоянию души. В первой половине XX века после распада Австро-Венгерской империи Роберт Музиль написал об этом известный роман «Человек без свойств». А во второй половине столетия на эту же тему появились «Воспоминания» жены О. Мандельштама Надежды Мандельштам, где говорится, что в 1930-е годы в СССР «для огромного числа неофитов никаких ценностей, истин и законов больше не существовало, кроме тех, которые нужны были сейчас и назывались для удобства классовыми... Из обихода исчезло множество слов — честь, совесть и тому подобное. Развенчать эти понятия было не так уж трудно, когда открыт рецепт развенчивания». Но это отдельная тема.

Напомню лишь: в России после царствования Петра I переход общества в пространство Европы занял два столетия и завершился в результате захвата власти большевиками эпохой тоталитарного рабства. И вернусь к уже поставленному вопросу: какое отношение в таком случае помимо рынка имеют понятия свободы и права к становлению гражданского общества?  Для европейца ответ на этот вопрос, думаю, очевиден: успешное развитие рыночной экономики и появление гражданского общества были бы невозможны без того, что принято называть разделением властей.

Прежде чем этот термин появился во втором трактате Джона Локка «О правлении» ему предшествовала Великая хартия вольностей (1215 год), с помощью которой английские бароны заставили своего короля признать, что хотя он первый, но среди равных ему.То есть разделение властей было для Локка не целью, а уже свершившимся фактом. Он лишь зафиксировал в конце XVII века существовавшую в стране практику применения главных элементов правового государства и демократии. А после появления в середине XVIII века «Духа законов» Монтескье не только термин, но и сам принцип разделения властей получил признание во многих государствах.

То же самое относится к понятию просвещения. Кантовский трактат также подвел своего рода итог интеллектуальному движению в Европе XVII–XVIII столетий, участники которого стремились понять, как должна быть организована и выстроена власть, чтобы гарантировать сохранение свободы.

«Большая степень гражданской свободы, — писал философ, — имеет преимущество перед свободой духа народа, однако ставит этой последней непреодолимые преграды. Наоборот, меньшая степень гражданских свобод дает народному духу возможности развернуть все свои способности.
И так как природа открыла под этой твердой оболочкой зародыш… а именно склонность и призвание к свободе мысли, то этот зародыш сам воздействует на образ чувствования народа (благодаря чему народ становится постепенно более способным к свободе действий) и, наконец, даже на принципы правительства, считающего для самого себя полезным обращаться с человеком, который есть нечто большее, чем машина, сообразно его достоинству».

Этот завершающий абзац кантовского трактата наряду с трактатом Локка «О правлении» и фразой Смита о «невидимой руке» рынка не оставляет сомнения в том, что, вступив во второй половине XVIII века на путь промышленного и социального развития, Европа начинала двигаться к раскрепощению общественных сил и талантов. Создавая различного рода ассоциации, партии и реформируя политические институты, просвещенные европейцы стремились таким образом по-новому организовать пространство общественной жизни.

Однако практически одновременно с этим (по мере растущего в результате промышленной революции обнищания сельского и городского населения) в европейской культуре стало набирать силу и развиваться противоположное мировоззрению просветителей марксистское учение о классовой борьбе и диктатуре пролетариата.

Все это я говорю к тому, чтобы показать, возвращаясь к последствиям глобализации, насколько далеко в свое время разошлись Россия и Запад в понимании не только демократии, но и непосредственно связанной с ней предшествующей интеллектуальной традиции, а именно — веры в разум, с одной оговоркой. И Локк, и Смит, и Кант, и другие просветители верили в свободу и разум, но разум, в частности, Локка отличался при этом от разума Канта. Локковский разум исходит из опыта и не содержит в себе ничего, кроме опыта, а кантовский разум — из критики опыта. И это важное отличие, если мы вспомним выражение Канта «Физика не опытная наука, а наука для опыта». Ибо можно было сколько угодно, подобно алхимикам, заниматься научными экспериментами, которые не приближали к пониманию того, что такое наука на самом деле, пока Ньютоном не были открыты законы, ставшие образцом точного математического анализа для проверки любого физического эксперимента. То же самое можно сказать о Локке, для которого естественное состояние общества уже не было «войной всех против всех», так как он полагал, что оно регулируется нормами права, которые, определяя поведение человека, диктуются разумом. Но Локк в своей защите права апеллировал к частному интересу, тогда как Кант не верил в «алхимическое» право только частного интереса, вне «культуры моральности в нас», и говорил о моральном (категорическом) императиве как цели разумно оправданного поступка. То есть мораль в этом случае выступает своего рода математикой для измерения отношений между людьми. И поэтому можно сказать, что лишь моральный, нравственный закон, не зависящий от посторонних причин, делает человека по-настоящему свободным.

На фоне сегодняшней действительности уверенность Канта, что народ просветит себя сам, если предоставить ему свободу, кажется наивной, как и вера Адама Смита в «невидимую руку» рынка. Однако не стоит забывать, что убеждения этих мыслителей были основаны не на слепой вере в свободу, а на вполне осмысленных постулатах об особенностях природы человека, которые предопределяют не только его экономическое поведение, но и сферу жизнедеятельности в целом. А именно — на присущей человеку склонности к обмену услугами и плодами своего труда и его стремлении не только к обогащению, но и справедливости. Послушаем самого Смита.

«Таким образом, переворот величайшей важности для общественного блага был совершен двумя различными классами людей, которые не имели ни малейшего намерения служить обществу. Удовлетворение самого простодушного тщеславия — таков был единственный мотив крупных землевладельцев. Торговцы же и ремесленники... действовали исключительно в своих собственных интересах и придерживались присущего им торгашеского правила зашибать копейку при всяком удобном случае. Ни те и ни другие не осознавали и не предвидели той великой революции, которую совершало безумие одних и сноровистость других».

Между тем, продолжает автор «Богатства народов», поскольку такой порядок развития противоречил разумному ходу вещей, он неизбежно отличался неустойчивостью. Почему противоречил? Потому что у человека есть возможность свободно преследовать свои интересы (и в какой-то момент он это сознает) лишь в том случае, если он не нарушает законов справедливости — одной из главных человеческих добродетелей. И тогда его деятельность совпадает с действием сил «невидимой руки».

А что такое добродетель? Согласно Платону, как утверждает Сократ в «Горгии», — это особенный строй души, который позволяет сохранять достоинство в отношении себя и других. А согласно Канту — моральная твердость в следовании своему долгу.

Так кто же такой гражданин? И о каких общественно важных целях, выражаясь словами Умберто Эко, может идти речь в условиях глобализации? Должен ли гражданин обладать в этих условиях еще и добродетелями помимо профессиональных качеств, способностей, талантов — научных, художественных, организационных? Я имею в виду людей самых разных профессий. Тем более что среди них всегда есть люди широко известные и влиятельные в обществе. А есть малоизвестные, непубличные, но влиятельные в своей профессиональной среде.

Посмотрим на такую, например, добродетель, как ответственность, поскольку, употребляя такие выражения, как гражданская ответственность и ответственность профессионала (ученого, писателя, художника и т.д.), мы обычно не видим между ними разницы. А между тем она есть. Потому что гражданская ответственность как добродетель в отличие от профессиональных способностей и талантов — выдающихся, средних, скромных — неделима. И, следовательно, подразумевает не только профессиональный талант и интерес, но и вовлеченность человека в то, что происходит в окружающей жизни, небезразличие к ней. А также чувство собственного достоинства, интеллектуальную честность, упрямство в отстаивании того, во что он верит и ценит, совесть. Именно граждане с такими качествами придерживаются позиции моральной твердости, выражаемой словами «На том стою и не могу иначе», «Не могу молчать», «Жить не по лжи». Просто потому, что по-другому не могут, используя свой профессиональный статус и место гражданина для достижения в том числе и такой общественно важной цели, как свобода.

Дэвид Смит. Без названия. 1961Магдалена Абаканович. Второй вариант первой фигуры  с распростертыми руками. 2003