Общая тетрадь

вестник московской школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Форум

Точка зрения

Дискуссия

Семинар

История идей

Гражданское общество

Исторический опыт

Nota bene

№ 71 (3-4) 2016

Размышления о российско-американских отношениях

Томас Грэм, управляющий директор консалтинговой фирмы Kissinger Associates

Я хотел бы поблагодарить слушателей Школы гражданского просвещения за вопросы и за живой интерес к американо-российским отношениям. Эти отношения играли главную роль в международных делах, задавали им тон и еще долго будут играть эту роль в будущем. Им была посвящена вся моя профессиональная деятельность, а мне самому эта тема была дорога куда дольше. Вместо того чтобы отвечать на каждый вопрос по отдельности, я подумал, что будет разумнее встроить мои ответы в развернутое эссе о взаимоотношениях России и Соединенных Штатов, которое я предлагаю вниманию читателей.

Наверное, есть смысл начать с рассказа о себе. Мой интерес к России пробудился в детстве, когда я мальчиком в самом начале холодной войны рос в 1950-е годы в штате Нью-Джерси, близ Нью-Йорка. Прекрасно помню окружавшую меня обстановку при запуске первого спутника 4 октября 1957 года. Мои родители и их друзья говорили об этом с неясным чувством тревоги. Советский Союз, коммунисты, другая супердержава в смертельном глобальном соревновании с Америкой, обогнал Соединенные Штаты в покорении космоса. И продолжал опережать, отправив в космос сначала собаку Лайку, а затем впервые и человека — Юрия Гагарина — 12 апреля 1961 года.

25 мая 1961 года в ответ на полет Гагарина президент Кеннеди объявил, что Соединенные Штаты поставили цель «отправить человека на Луну и безопасно вернуть его на Землю после полета» до конца десятилетия (что и было, к слову, сделано). Космическая гонка началась всерьез, когда США начали долго и неослабно стараться обогнать Советский Союз. Это увлекало воображение многих молодых американцев, включая и меня.

Мое следующее яркое воспоминание относится к осени 1962 года — к Карибскому кризису. Советский Союз разместил ракеты с ядерными боеголовками на Кубе, что представляло угрозу для США. Эти действия привели к противостоянию, поставившему нас на грань ядерной войны, как заявил президент Кеннеди, объявляя морскую блокаду Кубе. Я помню репортажи о приближении советских кораблей к Кубе. Мы все с тревогой ждали, развернутся они или продолжат двигаться к острову, что было чревато началом военных действий. Затем неожиданно советские корабли встали как вкопанные, начались секретные переговоры, приведшие в конце концов к договоренности, по которой Советский Союз отвел свои ракеты в обмен на данное Америкой обещание не вторгаться на Кубу и, как мы позже узнали, вывезти часть американских ракет из Турции. Эта опасная конфронтация привела также к открытию прямой телефонной линии между Белым домом и Кремлем, чтобы, имея возможность во время кризиса разговаривать напрямую, снизить риск ядерной войны.

Затем наступила Пражская весна. Советский Союз 21 августа 1968 года вторгся в Чехословакию, и советский лидер провозгласил (впоследствии это стали называть «доктриной Брежнева»), что СССР не позволит ни одной стране, попавшей в его орбиту, сойти с нее или отказаться от коммунизма. Запад был против, но не был готов идти на риск начать войну, чтобы заставить Советский Союз отказаться от доминирования в Восточной Европе. В результате этих и похожих событий к тому времени, когда я поступил в Йельский университет осенью 1969 года, Россия, как я ее воспринимал, была грозной супердержавой с несомненной научной и военной мощью. Многие молодые американцы думали, как и я. В то время в Йеле русистика была популярным предметом. На лекциях по истории Коммунистической партии Советского Союза, которые увлекательно читал бывший аппаратчик из Восточной Германии, собиралась огромная аудитория. Русский язык учили десятки студентов. Многие из них надеялись после окончания университета поступить на государственную службу, чтобы внести свой вклад в холодную войну.

И в Йеле же мне открылась другая сторона России — ее великая культура. Русский я начал учить еще в школе, номало что читал из русской литературы. Все изменилось во время учебы в университете. Я где-то слышал — возможно, на одном из уроков русского, что при поступлении в университет абитуриент должен был прочитать основные книги русских классиков. Что я и наверствывал во время школьных летних каникул. Так я познакомился с миром Достоевского, Толстого, Чехова и других писателей. И образ России у меня изменился. Оказалось, что эта супердержава имеет еще и глубокое духовное наследие, во многом обогатившее мировую культуру.

Следующим шагом на моем пути стала первая поездка в Советский Союз в 1981 году по программе студенческого обмена. На самом деле по обмену поехала моя жена, а я поехал с ней как муж. Но у тако-го расклада были свои преимущества: я не должен был сидеть в библиотеках, а мог свободно — в той мере, в какой позволяли советские власти — открывать для себя Москву. В результате я познакомился с простыми русскими людьми. В частности, оказался единственным нерусским среди почти десяти человек в клубе любителей бани по четвергам. Мы по очереди парились, а потом пили водку и, конечно, закусывали. Тогда я многое узнал о советских трудовых обычаях — все работали, но в баню ходили в четверг после обеда. Но что гораздо важнее, русские стали для меня живыми настоящими людьми, с такими же, как у всех, человеческими надеждами и страхами. За прошедшие с той поры годы я познакомился с сотнями россиян, включая многих участников семинаров, которые проводят Лена Немировская и Юрий Сенокосов. Находясь на госслужбе, мне довелось работать со многими русскими, преимущественно в рамках проектов, посвященных разным аспектам российско-американских отношений. Я всегда ценил их ум, умение и человеческую порядочность и именно поэтому не разделяю нарастающую сейчас демонизацию России. Я знаю и уважаю многих, кто находится «по ту сторону баррикады».

В США меня часто причисляют к «реалистам» в отношении внешней политики, в то время как сам я отношу себя к прагматикам, то есть к тем, кто пытается решать проблемы или заниматься ими. Реалисты в строгом смысле слова рассматривают суверенные государства как главные действующие лица на мировой арене, воспринимая негосударственных деятелей, включая представителей бизнеса, организации гражданского общества и даже террористов, не как самостоятельные единицы, а в качестве инструментов государства. Я же полагаю, что негосударственные лица осуществляют собственную повестку дня. Строгие реалисты убеждены, что государства в силу своей природы соперничают за власть и престиж и что конфликты между ними не только являются неизбежными, но выражают суть международных отношений. Я же, признавая неизбежность конфликтов, утверждаю, что у нас есть моральное обязательство искать пути к сотрудничеству ради улучшения условий человеческого существования. В нашем мире конфликтов реалисты ценят твердую власть, силу принуждения, тогда как я придаю большую роль мягкой силе и привлекательности образа своей страны в отстаивании национальных интересов.

Вопреки широко распространенному убеждению, реализм и его мягкая версия, прагматизм, признаёт роль ценностей в международных делах. Не утверждается, что страна должна выбирать между ценностями и своими интересами — они во многом совпадают. В случае Америки продвижение демократических ценностей, разумеется, происходит в американских интересах. Фактически с момента своего возникновения как независимого государства в конце XVIII века Америка всегда стремилась к продвижению демократии. Как это происходит? В основном по двум конкурирующим направлениям. Сторонники одного направления утверждают, что США должны продвигать свои ценности на собственном примере, то есть стремиться совершенствовать свою внутреннюю систему, демонстрируя, что она способна справиться с вызовами, с которыми сталкивается, и тем самым показывая пример другим странам, которые захотят ему следовать. За границей Соединенные Штаты должны действовать исходя из допущения, что демократия является результатом самостоятельного развития того общества, где она укореняется. Ее невозможно экспортировать. Сторонники другого направления исповедуют более миссионерский подход, утверждая, что США должны активно продвигать свои ценности и, в крайнем случае, даже решаться ради этого на применение силы (так считали, например, многие в администрации президента Дж. Буша-младшего). Я принадлежу к первому направлению и полагаю, что при неурядицах в самой стране США следует привести в порядок дела у себя дома, вместо того чтобы проповедовать достоинства американской демократии скептически настроенной аудитории за рубежом.

В отношении России такой подход означает политику, признающую, что наши возможности нести добро ограниченны, а риски нанести вред больше; что выигрыш перевешивает моральное негодование; что цель состоит не в достижении немедленных поверхностных результатов, а в проявлении терпения сообразно медленному темпу изменений в обществе. Несмотря на лучшие намерения, наши действия в России нередко причиняли вред, потому что Россия слишком сложна, а наше понимание российского общества поверхностно, чтобы достичь ожидаемого успеха. Так что, я думаю, в настороженном Кремле не случайно сузили пространство для движения к более плюралистическому и демократическому обществу. Исторически Россия показывала наибольшую способность к демократическому развитию в периоды снижения напряженности между нашими странами. С этой точки зрения лучшее, что США могли бы сделать сегодня для продвижения демократии в России, — это найти способ снизить напряжение и открыть возможности для более широких контактов между людьми ради достижения общих целей.

В отличие от разделяемого мной прагматического подхода российское руководство строго придерживается реалистического взгляда, который можно назвать великодержавным направлением в международных делах. Это направление не только господствовало еще до недавнего времени в европейском мышлении, но и формировало российскую внешнюю политику, по крайней мере с тех пор, как в начале XVIII столетия Петр Великий сделал из России великую державу и привел ее в Европу. Будучи приверженцами великодержавной школы мысли, российские лидеры неуклонно настаивали, что Россия есть и должна быть единой. Этот тезис в известном смысле экзистенциальный. Как однажды сказал в бытность свою президентом Дмитрий Медведев: «Россия может существовать или как сильное государство, как глобальный игрок, или ее не будет вообще». И в этом нет ничего изначально неверного.

Соединенные Штаты тоже, в конце концов, настаивали последние 70 лет, во всяком случае, до инаугурации Трампа, что они являются единственным лидером свободного мира, лидером миропорядка. А другие страны? Для них вопрос состоит в том, как Россия и, конечно, США ведут себя в международных делах и какое влияние это оказывает на их собственные интересы.

Исторически Россия как великая держава всегда вызывала тревогу в странах Европы из-за своих действий и казалась чужой, загадочной, особенно с конца наполеоновского периода, когда Европа устремилась к большим свободам, а Россия воспринималась укорененной в авторитаризме. Это не значит, что европейские страны с ней не сотрудничали. В рамках меняющихся коалиций великих держав сотрудничество сохранялось, но не на основе глубокого доверия, а скорее для поддержания безопасности и стабильности при тщательно просчитываемом балансе сил. Такая же ситуация и сегодня. В этом смысле проблемой для Запада является не Путин, а Россия. И так будет продолжаться, пока не произойдет большее сближение ценностей.

В настоящее время поведение России — захват ею чужой территории (я имею в виду Крым), провоцирующие разведывательные полеты вдоль границ НАТО, вмешательство во внутренние дела других государств, включая кибервторжение для срыва политических процессов, — чрезвычайно беспокоит США. А Россия, в свою очередь, уверена, что поведение США — размещение системы ПРО вблизи российской границы, расширение НАТО, поддержка цветных революций и то, что Москва называет бесцеремонным вмешательством во внутренние дела России, — представляет угрозу ее основополагающим интересам.

Такие взгляды лежат в основе все нарастающего напряжения в российско-американских отношениях. Нет смысла приуменьшать проблему или говорить, что отправной точкой наших отношений всегда должен быть настрой на сотрудничество. Потому что каждая из сторон будет обвинять другую, обличая некие ее моральные пороки, которые скрывают собственные попытки проявить добрую волю. Такая реакция только нагнетает напряжение. Но причины, по которым не залаживается обычно сотрудничество, не являются следствием морального порока. Не успех вызван дуэлью национальных интересов.

Различия существенные: Россия и США не находят согласия по основополагающим началам миропорядка или, по крайней мере, по их применению в реальном мире. У нас с Россией расхождения в понимании принципа суверенитета, притом что Россия преимущественно отстаивает право каждой страны, вытекающее из ее суверенитета, на самостоятельное управление без внешнего вмешательства, тогда как США настаивают на том, что суверенитет предполагает и некие обязательства, в первую очередь обязательство не допускать превращения страны в платформу, откуда негосударственные структуры могут угрожать другим странам. У нас нет согласия в понимании применения принципа самоопределения, что наиболее наглядно продемонстрировано на примере Косово и Крыма, нет согласия в том, когда применение силы является легитимным, о чем свидетельствовали наши споры о конфликте на Балканах в 1990-е годы и в Ираке и Грузии в 2000-е. Также Россия настаивает на том, что у нее есть сфера привилегированных интересов, что категорически отвергается США.

У нас прямо противоположные взгляды и на основные геополитические вопросы. В отношении Украины это самоочевидно. У нас разительно различающееся изложение событий, приведших здесь к конфликту. Кремль усматривает в нем неофашистский государственный переворот, разжигаемый Западом,  и утверждает, что у него есть обязательства по защите русскоговорящего населения на востоке Украины, сопротивляющегося Киеву. Вашингтон же рассматривает его как народное восстание для свержения коррупционной власти, а российские действия как направленные на то, чтобы помешать устремлениям Украины к присоединению к евро-атлантическим институтам и вернуть в свою сферу влияния. Кремль рассматривает вхождение Крыма в состав Российской Федерации как легитимный акт самоопределения, а Вашингтон говорит об открытом захвате украинской территории. Кремль подчеркивает, что у него есть законные интересы на Украине, исторические, торговые, личные, семейные и дружеские связи с Украиной, утверждая, что она находится слишком далеко от Соединенных Штатов, чтобы у них была какая-либо заинтересованность в ней. Вашингтон же, напротив, настаивает, что у него как раз есть там жизненно важные интересы — в поддержании норм и правил европейской безопасности, — утверждая, что действия Кремля представляют их грубое нарушение, за что он должен быть наказан, прежде всего санкциями.

Мы не сможем в ближайшем будущем, а то и никогда преодолеть эти расхождения. Но спустя три года после начала конфликта обе стороны осознают, что продолжающееся противостояние способствует опасному ухудшению отношений в целом, что может привести к открытому конфликту. Обе стороны хотят урегулировать кризис, но каждая по-своему. А это не произойдет. Вопрос: сможем ли мы в таком случае найти приемлемое решение конфликта, которое удовлетворит минимальные потребности всех сторон, включая Россию, ЕС, США и, самое главное, Украину и ее сепаратистов? Говоря шире, я бы утверждал, что решение лежит во внеблоковом статусе Украины, в уважении прав меньшинств (включая права этнических русских и крымских татар), в предоставлении пакета помощи для восстановления разрушенной экономики Украины, включая Донбасс. Но, как говорится, черт прячется в деталях, а детали будут прописаны только в результате трудных переговоров между всеми сторонами конфликта.

То, что верно для Украины, верно в отношении почти каждого вопроса в российско-американской повестке, начиная от стратегической стабильности до нераспространения оружия массового поражения, от борьбы с терроризмом до Сирии, до архитектуры европейской безопасности и так далее. По этим вопросам задача состоит не столько в том, чтобы найти пути к сотрудничеству, сколько в том, чтобы сотрудничать в тех областях, где мы можем делать это к взаимной выгоде. Задача для каждой из наших стран — создание оптимального баланса между состязанием и сотрудничеством по всем вопросам ради продвижения собственных интересов. Этот баланс может быть найден только в результате сложных переговоров и действий.

Согласится ли администрация Трампа с таким подходом — вопрос открытый спустя столь малый срок, как несколько недель после инаугурации. И если учесть, что во время избирательной кампании Трамп говорил на разные темы, не дающие представления о связной политике по России. Теплые слова в отношении Путина и размышления об устаревшем НАТО, которые должны были понравиться Кремлю, чередовались у него с прямо противоположными обещаниями — нарастить военную мощь США, пересмотреть договор СНВ, укрепить противоракетную оборону, в корне изменить ядерную сделку с Ираном. Не говоря уже о том, что во главе аппарата Трампа по национальной безопасности находятся люди, имеющие намного более радикальные взгляды на Россию, чем у самого Трампа, а самый высокопоставленный из его сотрудников, выступавших за сближение с Россией, Майкл Флинн был уволен якобы за то, что дал неправильные сведения о своем разговоре с российским послом в Вашингтоне. И все это в ситуации, когда конгресс и СМИ рьяно ищут тайные связи с Россией у Трампа и его союзников и начинается расследование российского вмешательства в президентские выборы. В такой атмосфере сближение с Россией выглядит невероятным, тем более заключение неких грандиозных договоренностей. Как они должны были бы выглядеть? Каковы должны быть элементы сделки? Часто упоминают сотрудничество в борьбе с ИГИЛ, потому что распространено убеждение, что у нас есть общий интерес в разгроме этой террористической организации. Правильно это или нет, но в Вашингтоне мало кто верит, что Москва заинтересована в борьбе с ИГИЛ, скорее сейчас преобладает мнение, что Москва стремится поддержать своего союзника, президента Сирии Асада, ведущего жестокую войну против собственного народа, из-за чего, собственно, и пополняются ряды ИГИЛ. А Кремль, в свою очередь, полагает, что в Вашингтоне куда как более заинтересованы в свержении Асада, нежели в борьбе с ИГИЛ. Москва не видит большого смысла пытаться провести размежевание между умеренной оппозицией и террористами, когда Вашингтон утверждает, что он пытается это сделать, и т.д. В таком свете мало видов на сотрудничество в борьбе с ИГИЛ.

Иначе говоря, мало что указывает на то, что Москва готова изменить свою позицию по вопросам, беспокоящим США, таким как Украина или Сирия. Мысль о том, что Вашингтон сделает шаги к нормализации отношений с Россией, закрыв глаза на российские действия, которые привели к серьезному ухудшению отношений, является по меньшей мере попыткой выдать желаемое за действительное. Это не означает, что положение полностью безнадежно. Скорее это повод, чтобы сосредоточиться на том, что реально возможно сегодня. Или, как говорят в таких случаях, надо умерить ожидания, «лучше меньше да лучше». Нам следует начать с восстановления каналов связи, прерванной из-за возникшего кризиса на Украине три года назад. Целью этого будет не столько поиск областей для сотрудничества, сколько возможность для каждой стороны лучше понять интересы, цели и политику противоположной, с тем чтобы избежать чрезмерной реакции в момент острого кризиса, который может привести к ненужному ни одной стороне конфликту. Если будут найдены направления сотрудничества, тем лучше, но я думаю, что это будет не крупномасштабное сотрудничество, а ограниченное взаимодействие по вполне конкретным узким задачам. После трех лет почти полного коллапса доверия это будет означать важный шаг вперед.

Посол США в России, естественно, чрезвычайно важная фигура в этом взаимодействии. И поэтому он должен вести себя с великим тактом. Его главная обязанность — представлять Соединенные Штаты, а именно администрацию, российской власти. Для этого следует заручиться доверием российских официальных лиц. И одновременно посол не должен забывать о российском обществе, включая тех, кто находится в оппозиции к власти. Этого от него ждет конгресс, а его способность быть эффективным собеседником российской власти зависит от того доверия, которым он заручится у себя дома в Вашингтоне. Достичь такого баланса весьма непросто, и у последних послов США это получалось в зависимости от профессионального мастерства.

Что сулит нам будущее, конечно, неизвестно. Похоже, что мало оснований надеяться на коренное улучшение российско-американских отношений. Вероятность того, что они будут дальше ухудшаться, куда выше, даже притом что обе стороны заинтересованы в обратном. Успех сегодня — избежать наихудшего, а подготовка почвы для лучшего будет во многом зависеть от нашей готовности принять как реальность наши разногласия и от нашей способности конструктивно с ними работать. И прямо сейчас — все будет зависеть от нашей готовности слушать друг друга с уважением.

Перевод с английского Н.М. Петровой

Луиза Невельсон. Рассветный пейзаж XIV. 1975Лучо Фонтана. Космический проект. 1967