Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К 25-летию Школы

Семинар

Тема номера

Тема номера

Гражданское общество

Точка зрения

История учит

Горизонты понимания

Горизонты понимания

№ 72 (1-2) 2017

Правда в России и в мире

Максим Трудолюбов, журналист

Чтобы подступиться к спорам о постправде, хорошо бы понять для начала, что такое правда. Может быть, если мы поймем это удивительное русское слово, то нам легче будет разобраться в том, что происходит с доверием между людьми и нашим отношением к информации в современном мире.

В русском языке лжи противостоят два слова — правда и истина. Можно для начала просто вспомнить, как мы ими пользуемся. Мы хотим знать и говорить правду, просим других говорить нам правду и не хотим мириться с неправдой и полуправдой. Но при этом мы можем сказать: «У каждого своя правда». Есть правда у народа — историческая; есть правда у создателя произведения искусства — художественная. Можно говорить горькую правду и резать правду-матку*.

Ничего подобного со словом истина, как правило, не случается: ни «полуистины», ни «неистины» не бывает. Мы не скажем, что у человека или у страны «своя истина»: истина не может быть частной и не признает политических границ. «Горькую истину» или «художественную истину» представить сложно. Зато в естественных науках, философии и религии высшая ценность — именно истина, а не правда. Вы вряд ли встретите слово правда в книге по математике или физике.

Красота правды

«Словарь русского языка XI–XVII веков» в статье «Правда» первым дает значение «правда, истина», но значений, связанных со справедливостью и праведностью упоминается гораздо больше. Макс Фасмер в своем «Этимологическом словаре» пишет, что правда соответствует δικαιοσύνη и iustitia, то есть словам, означающим справедливость и праведность. «В старославянском, болгарском, украинском и русском языках первое значение правды — справедливость, второе — истина. «Современное слово праведник восходит к старославянскому и соответствует греч. δικαιοσ, άγιοσ», — пишет Константин Сигов в статье «Правда в контексте Европейского словаря непереводимостей»*.

Слово правда образовано от славянского корня prav, с которым связаны такие, например, слова: правый, правильный, праведный, причем правый может соотноситься как буквально с правой рукой, так и метафорически с понятием правильности. «Правда может выступать в таких значениях, — отмечает он, — как «обет, обещание, присяга, заповедь, правило, договор, закон» — в основе семантики этого слова лежит представление о Божественном миропорядке». Между тем, слово истина образовано от корня is-to и родственно латинскому iste (этот, тот) и словам из славянских языков истински (по-болгарски подлинный, настоящий), to isté (по-словацки то же самое), jistý (по-чешски несомненный, бесспорный). Поэтому истина осмысляется как нечто основанное на тождестве, знании и человеческом опыте*.

В романе Федора Достоевского «Бесы» Шатов говорит Ставрогину: «… не вы ли говорили мне, что если бы математически доказали вам, что истина вне Христа, то вы бы согласились лучше остаться со Христом, нежели с истиной?». Ту же мысль Достоевский приводил как свою собственную в одном из писем. В этой фразе невозможно заменить слово истина на слово правда без существенного изменения смысла высказывания. Христос, по Достоевскому, относится именно к Правде — независимо от воспринимаемой нами действительности и от того, как мы описываем эту действительность. Характерно, что Достоевский, по словам Успенского, говорит «о возможности математического доказательства: действительность противопоставляется у него вере, которая не зависит от восприятия и рассуждения; тем самым математическое доказательство относится к истине, а не к правде».

«Милость и истина сретятся, правда и мир облобызаются; истина (ἀλήθεια) возникнет из земли, и правда (δικαιοσύνη) приникнет с небес», — говорится в Псалтыри. Есть русская пословица, в которой, по мнению Успенского, отразился процитированный отрывок из Псалтири: «Истинна от земли, а правда с небеси». Алексей Шмелев указывает в книге «Русская языковая картина мира», что по сегодняшнему ощущению языка абсолютное значение скорее приобрела истина, а правда уже не воспринимается как нечто божественное, она стала «земной». Но дело не столько в словах, сколько в отношении к знанию. Истина остается результатом познания, познание — научное — в Новое время приобрело первостепенное значение и обошло духовное познание в статусе. Но для религиозного сознания и сегодня свет истины исходит от Бога.

Ученому, чтобы познать истину, нужен научный эксперимент. Судье, чтобы установить истину, нужно сопоставить показания свидетелей, вещественные доказательства, доводы обвинения и защиты. Но чтобы узнать правду, достаточно иногда просто спросить, а чтобы быть праведным, нужно верить. Тут нужны усилия и инструменты особой природы — инструменты не научного познания, а духовного. Таким образом, слово истина в нашем языке отвечает за то, что познаваемо эмпирически, научно, за то, что подтверждается чувствами и научным экспериментом. Между тем, правда — это слово, отвечающее за то, что познается не чувствами, а духовным устремлением, за то, что правильно и справедливо, за то, что, скорее, должно быть, чем есть.

Все помнят название «Правда русская» — первый известный свод правовых норм Киевской Руси. «Правда русская» — это документ, в котором перечисляется то, что нужно делать в каких-то ситуациях, как должны вести себя люди при возникновении конфликтов, какие платить штрафы и за что. Слово правда здесь, таким образом, означает право и закон (есть аналогичные Русской — Бургундская и Салическая правды). Вспомним также и древнерусский юридический сборник «Мерило праведное» («весы правосудия»).

В XVIII веке Феофан Прокопович по заказу Петра I пишет «Правду воли монаршей», в которой устанавливает основные принципы русского абсолютизма в его петровской версии. Константин Сигов указывает, что в данном случае у слова правда появляется значение легитимность. Ну а «Русская правда» декабриста Павла Пестеля — это, по сути, конституция. Члены Южного общества верили, что после свержения монархии они на основании этого документа будут перестраивать жизнь в России. Основатели первой версии газеты «Правда», члены социал-демократического союза Украины, а затем Лев Троцкий, который издавал «Правду» в течение почти четырех лет до того, как это название перехватили большевики, вероятно, следовали той же романтически-революционной традиции. Интересно, что большевики, регистрируя в 1912 году в Санкт-Петербурге газету, должны были выкупить название «Правда» у некоего чиновника Священного Синода, который готовил к изданию религиозно-моралистический вестник.

Угроза правды

Мы, конечно, не первыми открываем свойства нашего языка. Пересечение и одновременное несовпадение значений слов правда и истина давно занимало русских авторов. «Всякий раз, как мне приходит в голову слово правда, я не могу не восхищаться его поразительною внутреннею красотой. Такого слова нет, кажется, ни в одном европейском языке. Кажется, только по-русски истина и справедливость называются одним и тем же словом и как бы сливаются в одно великое целое», — в этих знаменитых словах литературоведа и мыслителянародника Николая Михайловского запечатлен дух правдоискательства тех времен.

Вот как свое понимание слова правда резюмирует Семен Франк в написанной по-немецки статье «Русское мировоззрение» (1925): «В русском языке существует очень характерное слово, которое играет чрезвычайно большую роль во всем строе русской мысли — от народного мышления до творческого гения. Это непереводимое слово правда, которое одновременно означает и истину, и моральное и естественное право — так же, как и в немецком языке слово «richtig» означает нечто теоретически и практически соответствующее или адекватное».

Помнить об этих особенностях употребления слова правда необходимо, чтобы понять, почему в русской культуре правда приобретает какое-то огромное самостоятельное значение. При этом странным образом однокоренные слова «право» и «правда» оказываются оторванными друг от друга и существуют как будто в разных вселенных. Правда живет своей высокой жизнью.

Николай Бердяев связывал российские особенности восприятия слова и понятия правда с тем, что в сознании русской интеллигенции правда связалась с идеей уравнительной справедливости. «Интеллигенция не могла бескорыстно отнестись к философии, потому что корыстно относилась к самой истине, требовала от истины, чтобы она стала орудием общественного переворота, народного благополучия, людского счастья, — писал Бердяев в «Веховской» статье «Философская истина и религиозная правда».

Мы прекрасно понимаем, помня нашу литературную традицию, что литература и литературная критика в нашей культуре очень часто брала на себя роль общественной трибуны. Русские литераторы и критики часто были людьми, которые произносили суд над общественной реальностью, выносили суждения, которые общество принимало, потому что эти люди обладали высоким авторитетом. Та правда, которую несут в себе книги Гоголя и Достоевского совсем не совпадает (да и почему, собственно, одна должна с чем-либо совпадать) с правдой законодательной, с правом. Это особая, высшая реальность.

Требования, которые предъявляются к взыскуемой правде, возможно, чрезмерно высоки. Очень важно осознать, что право и правосудие не рассматриваются культурой как достойный механизм для этих поисков. Недоверие к правосудию, по крайней мере, к правосудию в исполнении российского государства, встроено в нашу культуру, поэтому запрос на правду проходит над обычными правовыми механизмами. Причина, вероятно, в том, что правосудие в российском исполнении рассматривается как часть государственного механизма. Оно служит государственным или еще каким-то интересам, но не интересам правды.

Альтернативой доверию к гражданскому суду оказывается доверие к суду слова, доверие к тому, что говорит авторитетный человек — поэт, литератор, обличитель. Российское общество готово было передать литератору, авторитетной фигуре функции прокурора и судьи, и результатом становилось правосудное слово, слово, которое несло в себе правду, приговор несправедливости и всей общественной системе, которая включала в себя и систему правовую, ведь она, в частности, хотя и утверждала, к примеру, право частной собственности, но делала законным рабство. Авторитет, выносящий приговор несправедливости, находился (и, возможно, находится до сих пор) выше права, смотрит на него свысока, потому что правосудие является частью того же государственного механизма, которому нет доверия. Сделаю оговорку: я говорю о ситуации на уровне культуры. Понятно, что в реальной жизни в России есть суды, в России есть законы. И в огромном количестве случаев они как раз работают. И суды выносят решения, против которых никто не спорит. Более того, гражданскому обществу удается возвращать обманщиков в неуютную реальность истины, когда они выводят на чистую воду коррупционеров (деятельность Фонда борьбы с коррупцией Алексея Навального) или тех, кто получает ученые степени обманным путем, покупая или списывая чужие диссертации (проект «Диссернет»).

Красота правды, о которой говорили Михайловский и Франк, удивительна. Но у нее есть и оборотная сторона: правда оказывается слишком высоким, огромным и неопределенным понятием. Разбираться в деталях, в чем правда состоит, — ни у кого нет времени. Есть только вера в то, что высший суд и высшая правда (заметьте, не высшая истина) где-то существуют и кто-нибудь нам потом все объяснит. В результате правда осознается как чрезвычайное понятие, то есть ставится выше писаного права. 

Получается, что можно, сославшись на сугубую несправедливость законов, взять и назваться знатоком и хранителем правды — со всеми ее многочисленными значениями и высшим смыслом. Можно потом сделать ее принципом государства, так и оставив, по сути, чем-то чрезвычайным. Взять и назвать газету «Правда» и диктовать людям с этой трибуны, как думать, как понимать явления общественной жизни и что делать.

Постправда — лишнее слово

Пренебрежение фактами, медийные пиаровские технологии, откровенные подтасовки и ложь принято в последние годы называть post-truth — «постправдой». В мире развернулась большая дискуссия, некоторые страны уже принимают законы о том, что социальные сети должны нести ответственность за то, что там появляются не соответствующая истине информация. Речь идет об эмпирической, документальной, познаваемой на опыте правде (truth, verité, Wahrheit), так что по-русски, строго говоря, следовало бы использовать слово «постистина». Как мы видели выше, правда — не про фактическую точность, она про справедливость, праведность и правильность, про то, как (кто-то понимает, как) должно быть, а не про то, как есть.

Иногда мне кажется, что через призму русской культуры и русского языка проще уловить те изменения, которые происходят в общественной жизни всего мира. Этим изменениям в других языках нужны объяснения и новые слова (та самая post-truth), а в русском как раз не нужны. В силу многих причин, среди которых обилие информации, сложность пользования ею, господство пиар-технологий и креативных политических кампаний, значимость истины снижается. Утверждения, сделанные публично, обретают самостоятельную ценность совершенно независимо от того, являются ли они фактически истинными, соответствуют ли законам и правилам. То, что заставляет людей верить, не обязано быть верифицируемым. И это «что-то» по-русски называется правдой.

Нетрудно представить себе современного Бердяева — да и представлять не нужно, ибо их среди западных аналитиков и обозревателей множество — обрушивающегося с критикой на корпоративных пиарщиков и политических популистов: «Любовь к уравнительной справедливости, к общественному добру [как вы его понимаете. — Прим. автора], к народному благу [как вы его понимаете. — Прим. автора] парализовала любовь к истине, почти что уничтожила интерес к истине».

Политики, включая и российского и американского президентов, отлично понимают, что такое истина на уровне документа. С эмпирической истиной они работают постоянно: они получают массу информации и исходят из того, что эта информация настоящая, истинная. Но то, с чем они выходят к обществу, это скорее правда, чем истина. Это то, что после должной обработки можно выносить на публику. Потому что специалисты по политическим кампаниям (политтехнологи) говорят политикам, что информация в том виде, в каком они ее получают, опасна для общества. Поэтому обществу надо говорить не истину, а правду.

Если речь идет, например, о президенте США Дональде Трампе, то ситуации могут казаться смешными. Прекрасно зная цифры, Трамп говорит в глаза репортерам и всему миру, что количество людей на его инаугурации было больше, чем на инаугурации Барака Обамы. Это не просто наглость, это отказ признавать эмпирическую истину, стремление поставить ее в служебное положение. Трамп, по сути, говорит: это правда американского народа, потому что американскому народу лучше, чтобы я говорил такую правду, а не какую-нибудь другую. Насколько я понимаю, у этого конкретного политика и бизнесмена такое обращение с фактами вырастает из умения выстраивать маркетинговые мифы вокруг своих проектов, умения раззвонить по медиа и частично приврать, на чем он был многократно пойман еще когда был бизнесменом. В его реальности это совершенно нормально: чтобы что-то продать, нужно завышать ожидания, нужно придавать известный пиаровский поворот своему проекту. Он всю жизнь делал это в бизнесе и перенес в политику. Но в большинстве случаев это несмешно. История с пассажирским лайнером, совершавшим рейс из Амстердама в Куала-Лумпур и сбитым летом 2014 года над Украиной, предстает одним образом внутри России и совершенно другим за ее пределами. Несмотря на то, что истина в этой истории в значительной степени установлена и, вероятно, все точки над i, будут расставлены, недоверие к западным следователям останется. Наличие в России некоторого количества независимых СМИ практически не влияет на доминирующие нарративы, формируемые государственными пропагандистами. Несмотря на прозрачность, несмотря на наличие Интернета, возможность пересекать границы, в одной общественной среде можно установить ориентиры для общества, которые будут отличаться от других. Получается, что есть своя правда по вопросам, которые для российского государства принципиальны, и что это вполне можно сделать.

Правда вышла на передний план во всем мире. Важным для избирателей, а значит и для политиков оказывается то, что представляется важным и правильным для малых групп (моя правда) и то, что представляется важным и правильным для наций (национальная, историческая правда). Одновременно оказывается, что правду больших объединений, таких как Европейский Союз защищать труднее, чем правду наций. Верифицируемая истина, естественнонаучная реальность остается в мире статистики, документов, в мире ученых статей. В мире науки факт остается фактом: модерные в своей основе договоренности о том, что считать фактом, что считать результатом научного эксперимента, который подтверждается аналогичными научными экспериментами, сохраняются. Но в общественной реальности мы сталкиваемся (чем дальше, тем больше) с приемлемостью частной или политической «правды». Вся наша история должна была бы, казалось, сделать нас устойчивыми к такого рода трюкам, но мы все еще только учимся.

Артуро Мартини. Гроза. 1933–1934