Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К 25-летию Школы

Семинар

Тема номера

К 25-летию Школы

Гражданское общество

Точка зрения

К 25-летию Школы

Номер № 73 (3-4) 2017

Об ответственности «интеллектуала»*

Анатолий Михайлов, президент Европейского гуманитарного университета, доктор философских наук

Представление меня в качестве «профессора» и «академика» философии побуждают напомнить о том, что в то время, в которое мы живем, такие титулы девальвируются и утрачивают свой смысл. Очень часто за ними ничего не стоит, и они являются фиктивными. Что же касается философии, то да, я начинал с этой дисциплины. И по-прежнему, по-видимому, в ней присутствую в какой-то мере. Но мне кажется, что и философия, и многие другие дисциплины гуманитарного профиля нуждаются в серьезном обновлении. К сожалению, большинству из нас присущ определенный догматизм мышления: мы полагаем, что уже обладаем тем необходимым знанием, которым нужно всего лишь делиться с окружающими. Зачастую эта уверенность подкрепляется наличием титулов. Увы, это совсем не так.

Я с удовольствием вспоминаю то время, когда мы встречались раньше. Я имею в виду другую реальность, реальность бывшего Советского Союза. В те годы наше взаимодействие было условием нашего профессионального выживания и нашего существования. Я полагаю, что сейчас, 25 лет спустя, мы приближаемся к этапу, когда такое взаимодействие вновь становится актуальным. Я вижу, что сегодня здесь встречаются представители многих регионов России и постсоветского пространства. Это великое дело! Нельзя развивать культуру и образование, будучи замкнутыми в своих национальных границах. Эту замкнутость необходимо преодолевать, несмотря на возможную болезненность такого рода процессов. Полагаю, что то, в чем я сегодня впервые участвую, и делаю это с удовольствием, может послужить столь необходимым для всех нас процессом практического характера, когда мы не будем в очередной раз довольствоваться просто проведением еще одного семинара или дискуссии.

Я хотел бы обратить внимание на тему моего доклада. По причине моего неведения (я впервые участвую в вашем семинаре) я готовил свое выступление по-английски, и тема его была сформулирована соответствующим образом: On the Responsibility of the Intellectual. Однако потом решил, что было бы неразумно выступать перед русскоязычной аудиторией на иностранном языке. Но в процессе перевода содержания моего выступления на русский язык, как часто это бывает, я столкнулся с тем, что между русским «интеллигент» и используемым в западной традиции «интеллектуал» существуют достаточно серьезные смысловые расхождения. В дальнейшем я попытаюсь пояснить, о чем идет речь.

Тема доклада была навеяна мне размышлениями выдающегося испанского мыслителя Х. Ортеги-и-Гассета, который в 1942 году, в разгар Второй мировой войны, писал: «Целая книга может быть написана на тему «Об ответственности и безответственности философии». И далее он продолжает: «Однако эта тема является частью другой, более обширной — «Размышления об интеллектуальной ответственности» (Discourse on the Intellectual Responsibility).

Возникает вопрос: почему Ортега вдруг решил заговорить о философии, когда, казалось бы, внимание должно быть приковано к совсем другим проблемам, в разгар столь разрушительной для европейского континента Второй мировой войны? По-видимому, испанский мыслитель отдавал себе отчет о смысле столь странной на первый взгляд формулировки. Мы хорошо знаем, что его никак нельзя отнести к числу кабинетных мыслителей, которые способны обратить свое внимание на периферийные сюжеты. Его известная работа «Восстание масс», опубликованная в 1930 году, к сожалению, так и не стала тем насущным пророчеством для европейского человечества, которое было услышано. Боюсь, что должные выводы из всего того, что было обозначено в этой книге, мы все еще не сделали.

Как мне кажется, испанский мыслитель попытался привлечь внимание к состоянию мышления своего времени и показать, что само это мышление переживает глубокий кризис. В этой ситуации возникает вопрос об ответственности тех, кто является его носителем. На протяжении всей европейской интеллектуальной традиции, начиная с Платона, такая роль отводилась обычно философии. Однако, как полагает Ортега, философия, как и любое мышление, может существовать в аутентичной и неаутентичной форме. Так, например, «профессор философии может вообще не быть философом; он преподает философию, чтобы заработать себе на жизнь или поддержать свой социальный статус. Студент изучает философию потому, что ему приходится это делать». В конечном счете этот вид деятельности утрачивает свою подлинность. Как отмечалось задолго до Ортеги, мы имеем здесь дело с «профессорской философией профессоров философии». (Шопенгауэр) Следовательно, мы должны осознавать кризисное состояние нашего мышления в целом, а не только в сфере философии.

Разумеется, не следует излишне драматизировать само понятие «кризис» применительно к мышлению. По-видимому, кризис — это нечто естественное, даже необходимое для развития индивида, нации или культуры. Кризисные ситуации помогают нам преодолеть пребывание в рутине и машинальности нашего существования, слепое следование тем данностям, которые мы воспринимаем в качестве чего-то само собой разумеющегося.

Однако бывает кризис и «кризис». ХХ век был отмечен предельно драматическим по своим формам осознанием такого разительного несоответствия состояния мышления реальности, которое европейское сознание не переживало на протяжении многих веков.

Так, например, основоположник феноменологического движения Эдмунд Гуссерль уже в начале ХХ века провозгласил принцип мышления, в основу которого должен быть положен девиз Zu den Sachen selbst («К самим вещам!» или «Назад, к вещам!»). К сожалению, как часто это бывает при переводе, ни русский, ни английский языки оказываются не в состоянии в точности воспроизвести смысл немецкого понятия Sache, Sachen» в этом лозунге. Но сейчас не об этом идет речь. Обозначенный Гуссерлем девиз мышления призывает к необходимости преодоления «теоретизма» нашего отношения к реальности, которое возвышает теорию до единственно возможного инструмента нашего взаимодействия с реальностью, при котором реальность должна неизбежно подчиняться теории. Максима Гуссерля означает, что нам нужно иметь мужество, решимость противостоять воздействию на нас теории, которая слишком часто навязывает себя нам и не позволяет нам самим увидеть и назвать «вещи» своим именем, подобно тому как это сделал не скованный условностями мальчик в известной сказке Андерсена, который прокричал: «А король-то голый!» Именно такого рода видение, описание реальности в ее конкретном и фактическом состоянии, попытка найти язык для того, чтобы реальность предстала пред нами в том виде, в котором она нами «проживается» и «переживается», а не в соответствии с тем, что нам навязывается извне, — все это было обозначено далеко не только Гуссерлем.

Для пояснения того, о чем идет речь, приведу еще один пример.

В начале ХХ века другой немецкий мыслитель, В. Виндельбанд, обращаясь к творчеству Фридриха Гёльдерлина, утверждал на первый взгляд, казалось бы, довольно странные вещи. Он предупреждал немецкую нацию о том, что ее ожидает тревожное будущее, если она предаст забвению наследие этого гениального поэта. Возникает вопрос: причем здесь Гёльдерлин? Какая может быть связь между предвосхищением возможных катастрофических событий на европейском континенте и творчеством поэта?

Мы имеем дело с крайне болезненными процессами попыток переосмысления того, что еще не так давно казалось надежным и устойчивым, но в какой-то момент стало обнаруживать свою неэффективность и безжизненность. При этом речь идет не просто о смене одной теории другой, но о принципах и природе самого теоретического мышления, которое слишком долгое время игнорировало то, что с существенно большей чуткостью улавливалось сознанием художника. Примеров такого рода прозрений, выраженных в нетеоретических формах, приводить можно много. Это Р. Музиль с его выдающимся произведением «Человек без свойств», П. Валери, Ф. Кафка, Р.М. Рильке, М. Пруст, Е. Замятин и многие другие. Оказывается, что художественное произведение, ранее не воспринимаемое в качестве обладающего познавательным потенциалом, может порой превосходить те формы и виды познавательного опыта, на которые мы привыкли традиционно опираться.

Подлинную суть и реальный масштаб этих процессов нам все еще предстоит осмыслить, поскольку истоки стереотипов мышления, подлежащих трансформации, восходят своими корнями к эпохе Античности. Это привело в конечном счете к тому, что те, кого называют the intellectuals, выступают в качестве наделенных особыми «теоретическими» полномочиями по отношению к реальности. Они превращаются в особую касту «знающих» и уверенных в своих рекомендациях в отношении способов и характера воздействия на действительность. И если что-то в этой действительности не происходит в соответствии с теорией, то ответственность за это «интеллектуал» взять на себя не готов. Повинны в этом всегда другие. При этом часто используемое выражение «критическое мышление» (critical thinking) никак не применяется к самим себе. Для осознания самого факта драматического состояния мышления потребовались, к сожалению, трагические социальные потрясения ХХ века.

Выдающийся немецкий мыслитель Х. Арендт, анализируя истоки феномена тоталитаризма, подходит к этому анализу не просто как предмету академических исследований. Для нее, человека, который был вынужден эмигрировать из собственной страны, личной трагедией являлся вопрос о том, каким образом немецкая нация, отнюдь не самая безграмотная, нация с богатой культурой и традицией образования, могла пасть так низко? И когда мы называем зверством то, что немцы совершали в своей собственной стране и за ее пределами, мы по существу оскорбляем зверей, которые на такое не способны! Арендт говорит в связи с этим о «банальности зла». Она обращает внимание на то, что тонкая пленка того, что мы называем знанием и культурой является весьма хрупкой. Эта пленка никак не удерживает человека и человечество от того падения, в которое они то и дело ввергают себя. Возникает вопрос: в чем корни таких процессов? В какой мере мы по-прежнему можем верить в неизбежность прогрессивного развития общества? Или на нас всех лежит ответственность за все происходящее вокруг нас и нам необходимо радикальным образом пересмотреть принципы нашего мышления.

В известном сборнике статей Х. Арендт «Между прошлым и будущим» мое внимание в связи с этим привлекли две статьи: «Кризис культуры» и «Кризис образования». Любопытно, что Арендт, одинаково хорошо ощущая себя как в немецком, так и в английском языках, в авторизованном переводе статьи на немецкий использует для английского слова education понятие «воспитание» (Erziehung), вместо напрашивающегося Bildung — термина, тоже существенно отличающегося по смыслу от содержания английского education.

Конечно, мы все помним о том, что традиционное содержание понятия «воспитание» оказалось во многих случаях слишком дискредитированным. Но означает ли это, что нам следует отказаться от усилий по культивированию в человеке того, что в нем присутствует лишь потенциально? Как мы знаем, человек является существом, которое не обеспечено генетически всем необходимым для своего существования среди себе подобных. А. Кестлер когда-то писал вообще о том, что человек является ошибкой цивилизации. Грустное признание! Но в нем глубокое понимание того, что необходимы большие усилия для того, чтобы «воспитать в человеке человека». Даже по отношению к самим примитивным живым существам такие усилия не нужны: они генетически, от рождения, обеспечены всем необходимым для своего существования. Такая генетическая программа является предельно жесткой. Она предопределяет, например, то, что птицы летают, а пресмыкающиеся ползают. Это не является их предпочтением или свободным выбором. У человека такой программы нет. Она формируется с первых мгновений жизни и может выступать в самих различных формах. В таком случае возникает вопрос: есть ли мышление нечто неизбежно присутствующее в каждом из нас, присущее нам имманентно, говоря философским языком, или же оно лишь подлежит формированию? И вообще, что такое мышление?

Не случайно в своей последней работе The Life of the Mind (на русский язык не совсем удачно переводится как «Жизнь ума») Арендт предпосылает этой работе цитату из труда Хайдеггера: «Мышление не приносит знания, как это делают науки. Мышление не решает загадок Вселенной. Мышление не наделяет нас непосредственной силой действия».

Такого рода проблематизация смысла привычного понятия заставляет нас подумать о том, что же такое мышление, а не просто исходить из того, что мы имеем дело с чем-то самим собой разумеющимся. Возникает вопрос: как в человеке способствовать его формированию?

Нам приходится возвращаться к этому вопросу вновь, поскольку трагедии прошлого ХХ века оказались заслоненными событиями его последних десятилетий, которые были ознаменованы окончанием противостояния двух социальных систем, прекращением холодной войны, распадом Советского Союза. И многие из нас помнят, что не так давно мы с оптимизмом встречали ХХI столетие, на этот раз совпавшее с наступлением III тысячелетия. Такого рода даты неизбежно оказывали на нас своего рода магическое воздействие, и нам так хотелось верить в то, что наконец-то трагическая история ХХ века осталась позади!

И что же? В 2001 году в США произошло событие, которое традиционно обозначается как 9/11. Потом пришлось столкнуться с не совсем ожидаемыми результатами содействия трансформационным процессам на Ближнем Востоке. В 2008 году мир поразил финансовый кризис, последствия которого не преодолены до сих пор. Стоит ли лишний раз вспоминать о том, что на повестке дня сегодня — терроризм, миграционные процессы, усугубляющееся экономическое неравенство, рост настроений популизма и радикализма… А самые последние события: Трамп, брекзит, референдум в Каталонии, Северная Корея…

Примечательно то, что всякий раз мы сталкиваемся со всем этим как с чем-то совершенно неожиданным. Вот и вчера, например, произошли парламентские выборы в Германии. Впервые достаточно внушительная фракция в бундестаге формируется приверженцами консервативной, евроскептической партии «Альтернатива для Германии». Как известно, наибольшей поддержкой эта партия пользуется в восточных землях, по отношению к которым были предприняты огромные усилия по их интеграции на протяжении более чем 25 лет. По самым скромным подсчетам на эти программы было потрачено около 2 триллионов евро! При этом речь идет об одной нации, одной и той же культуре, общем историческом прошлом, одном языке.

О чем в таком случае можно говорить, когда европейское мышление сталкивается с традициями и культурами, которые являются существенно иными по своей природе и, в частности, не прошли через такой этап развития, который в Европе называется Просвещением?

В античную эпоху человек органично существовал в своем мире. Для него мир выступал в качестве космоса, правила и ограничения которого воспринимались человеком как неизбежная данность. Если античный герой отваживался нарушить законы этого установленного порядка, то он всегда терпел поражение. В христианскую эпоху человек должен был осознавать свою греховную природу и несовершенство.

Но эпоха Просвещения обозначила совершенно новую парадигму человеческого существования. При этом речь идет не только о просвещении как образовании человека, но и в целом о новом видении перспектив развития общества.

В наши дни мы находимся на таком этапе, когда нам нужно наконец-то осознать, что наше мышление должно стать экзистенциальным по своей природе. Это означает, что в нас самих, а не в нашей вере во всемогущество усвоенной нами извне теории, должны возникнуть ответы на насущные проблемы нашего бытия. Речь, разумеется, не идет о самомнении уверенного в своей правоте автономного сознания. Наше собственное мышление может существовать только в процессе нашего переосмысления предшествующей традиции. Может быть, вы помните, что в одном из диалогов Платона речь идет о легенде, согласно которой простая девушка иронизирует над греческим мыслителем Фалесом — человеком, который изучал небесные тела и шел себе, глядя ввысь, и по неосторожности упал в колодец. Практичная девушка смеется: «Ты изучаешь, что творится в небесах, а не видишь то, что у тебя под ногами».

Конечно, формирование образа мышления bios theoretikos (созерцание истины), является необходимым этапом отношения человека к природе, вынужденного выживать перед лицом сил природы. Но, к сожалению, такого рода модель познавательной деятельности, которая привела к впечатляющему развитию естественных наук и покорению природы, как мы убеждаемся сейчас, привела к непредсказуемым последствиям и оплачивается непомерно дорогой ценой. Таким образом, крайне опасными являются попытки применения идеалов и норм естествознания к осмыслению специфики человеческой реальности. В этом случае мы рискуем упустить самое существенное — конкретную человеческую жизнь в том виде, в котором она существует, не подчиняясь никаким внешним схемам знания. Пытаться подчинить эту специфическую реальность внешним абстрактным принципам, будучи заведомо уверенными в их непререкаемой правоте, приводит лишь к тому, что по отношению к ним неизбежным образом возникает энергия отторжения. Как часто нам приходится сталкиваться с предельно радикальными формами противодействия!

За примерами не следует далеко ходить. Вот, например, представление западного сообщества о том, каким образом должно происходить переустройство социальной реальности в Афганистане, Ливии или Сирии, наталкивается на устойчивое непонимание тех, к кому обращены эти усилия. Похоже, мы просто говорим с этим состоянием культуры и сознания на чуждом для них языке. Речь идет о коммуникации в двух параллельных непересекающихся мирах. И мы можем сколь угодно долго пребывать в состоянии убежденности в нашей правоте. Если же речь идет об универсальных человеческих ценностях, то необходим язык для «перевода» этих ценностей в язык, соответствующий специфике сознания, к которому мы обращаемся. В противном случае мы пытаемся обращаться к этому сознанию на совершенно непонятном для него языке.

Проблема языка вообще является ключевой в этом контексте. Я хотел бы привести любопытные высказывания, которые, к сожалению, оказались преданными забвению. Одно из них изложил Лейбниц в произведении «Новые опыты о человеческом разумении» в главе «О злоупотреблении словами». Вот что он пишет: «Люди берут слова, которые они встречают в употреблении у своих соседей, чтобы не казаться незнакомыми с тем, что эти слова обозначают, и доверчиво пользуются ими, не придавая им никакого определенного смысла; и если они редко бывают правы в таких рассуждениях, то столь же редко удается их убедить в их неправоте, и желать вывести их из заблуждения — это все равно, что отнимать жилище у бродяги».

С. Булгаков в своей книге «Философия имени» обращает внимание на опасность деградации языка задолго до того, как об этом заговорили в эпоху Интернета: «Опасность пустословия и легкословия существует для нас в познании, в высказывании; опасность заблуждения — в соединении слов и мыслей. И та и другая опасность, точнее болезнь речи и мысли, в данном состоянии человека совершенно неизлечимая, должна быть понята в онтологических своих условиях». И далее он продолжает»: «Слово заволокли облака суесловия, и теперь для нас обычен и понятен только тот вид речи, который есть суесловие, пустословие: слова, слова, слова».

Выдающийся датский мыслитель Серен Кьеркегор, пытаясь осмыслить то, о чем мы сейчас говорим почти 200 лет спустя, сумел продемонстрировать своим примером, что многое можно обнаружить не post factum, подобно тому как врач начинает понимать, что нечто неладно с состоянием пациента только тогда, когда у него уже пошли метастазы по всему телу, но при проявлении первых тревожных симптомов того, что может оказаться опасным в будущем. Передо мной небольшая работа Кьеркегора под названием The Present Age (Наш век). По сравнению с его другими, более известными произведениями — «Или-или», «Страх и Трепет», она воспринимается в качестве менее значимой. Но Кьеркегор уже в 1846 году попытался осмыслить возникновение нового феномена в европейской культуре. Этот феномен был им обозначен как формирование и институционализация нового публичного пространства, в котором начало происходить нечто такое, чего раньше не было. Если, например, платоновская Академия или средневековые университеты являлись институциями, в которых обеспечивалось качество происходящего в них творчества за счет тщательного отбора участвующих, то природа пространства, обозначаемого как «публичное», становится все более открытой, размытой и неопределенной, доступ к которой не ограничен. В этом пространстве доминирует анонимная «публичность», господство абстрактного мнения, не соотносимого с чувством ответственности за его практические последствия.

Кьеркегор усматривает в появляющейся в то время журналистике фактор, существенно усугубляющий характер этой публичной сферы. Можем ли мы представить себе сегодня, какой являлась журналистика в середине ХIХ века? По мнению датского мыслителя, опасность заключается в том, что языком этого анонимного публичного пространства является «болтовня» (talkativeness), или, как это позднее назовет Хайдеггер, gerede (треп). По мнению Кьеркегора, возникает опасность того, что говорением, многословием пытаются заслонить неспособность к поступку и действию.

Иными словами, формирующаяся неаутентичность пространства мышления создает видимость знания, которое, становясь все более отчужденным от реальности и тем самым поверхностным, претендует на непререкаемый авторитет. Возникает иллюзия, что посредством такого «мышления» мы можем обращаться к осмыслению реальности нашего существования, «бытия», которое всегда представляет собой вызов: каким образом оно может быть выражено посредством языка? Помните у Баратынского: «Есть бытие, но именем каким его назвать?»

Онтология нашего существования — это не просто абстрактная категория, это наша жизнь, наше существование. И всегда мы сталкиваемся с проблемой того, что эта жизнь не исчерпывается никакими теориями, тем более в ее неаутентичных формах, посредством языка общих формулировок и болтовни. Такого рода «знание» существенно искажает реальность.

Я хотел бы в этой связи обратить внимание на слова Канта: « В природе человека есть некоторая порочность». Именно поэтому он возлагал надежду на образование и в целом на Просвещение как на социальный проект. В конечном счете он высказывал экзистенциальную по своей природе надежду на то, что на человека следует воздействовать должным образом и пытаться его исправить.

Кант отдает себе отчет в сложности того содержания, посредством которого в человеке стимулируются вопросы, которые он сам слишком часто избегает ставить. Вот что он пишет в «Критике чистого разума»: «На долю человеческого разума в одном из видов его познания выпала странная судьба: его осаждают вопросы, от которых он не может уклониться, так как они навязаны ему его собственной природой; но в то же время он не может ответить на них, так как они превосходят возможности человеческого разума».

Эти вопросы мы часто называем конечными, проклятыми вопросами потому, что они не имеют своего решения. Но они неизбежным образом вкрадываются в наше сознание, возникают порой в самый неожиданный момент: «Для чего мы пришли в мир? В чем смысл нашего существования?» И когда мы пытаемся отвечать на них, наш разум, по мнению Канта, «погружается во мрак и впадает в противоречия».

Попытка игнорировать эти проблемы, коль скоро они не являются решаемыми, ускользнуть от них, отсутствие мужества взять на себя бремя ответственности по поиску собственных ответов, столь характерное для всех нас, должно быть компенсировано образованием. Но когда мы говорим о Канте, мы забываем, что и он в своем развитии проделал путь, который для него самого оказался неожиданным.

Х. Арендт, которая сама начинала с философии, впоследствии стала относиться к ней весьма критически, утверждая, что большинство философских школ ее времени являются эпигонскими по своему характеру. В последние годы она предпочитала относить себя к сфере политической теории. В этом контексте достаточно неожиданным является ее утверждение о том, что последняя «Критика» Канта — «Критика способности суждения» представляет собой зародыш весьма перспективной политической теории.

На первый взгляд такое утверждение звучит по меньшей мере несколько странно. Традиционно последняя «Критика» воспринимается нами как продолжение того, что Кант предпринял в первой «Критике», анализируя проблему познавательной деятельности человека, а затем, во второй, попытался распространить на сферу человеческого поведения и свободы. В последней «Критике» он обращается к другой сфере — искусству. И оказывается, что в этой сфере те принципы, которые были положены в основу первой и второй «Критик», не работают! Почему? Дело в том, что Кант сталкивается с тем, что в сфере искусства общую норму, знание, общую теорию нельзя применить к конкретному случаю. Ибо когда мы сталкиваемся с тем, что вызывает у нас эмоции, последние не подвластны теории или логическим аргументам. Мы все знакомы, например, с русской пословицей «Любовь зла…». Нам нравится нечто не потому, что мы убеждаем себя в том, что оно должно нравиться. Иными словами, конкретное, фактическое не подвластно общему. Общая теория утрачивает в этом случае свою силу. И, видимо, поэтому Арендт говорит, что теория должна трансформировать себя с тем, чтобы не навязывать себя реальности, но быть способной выводить себя из нее.

Я являюсь гражданином Беларуси — страны, которая в последние годы стала особенно известной благодаря имени ее президента Лукашенко. Долгое время Запад недоумевал по поводу того, что в ней происходит, обнаружив, что попытки способствовать трансформационным процессам в этой стране оказались не очень успешными. В результате еще недавно о Беларуси говорили как о последней диктатуре Европы. Мы уже практически забыли о том, что в начале 90-х годов прошлого века Беларусь представляла собой страну достаточно уникальную на постсоветском пространстве. Здесь лидером вполне демократическим путем был избран человек, который никакого прежде отношения к номенклатуре не имел. В его распоряжении не существовало никакой готовой для использования инфраструктуры власти. Когда его избрали, Запад иронизировал по поводу того, что этот, в общем-то, не очень интеллектуальный человек, бывший председатель совхоза, сможет справиться с непростыми проблемами государственного управления. Еще до его избрания в страну приезжал с визитом президент США Б. Клинтон. Если мы сравним ожидания тех времен и увидим, в каком состоянии Беларусь находится сегодня, то окажется, что контраст разительный. По поводу Беларуси проводилось столько конференций и семинаров в Варшаве, Берлине, Брюсселе и других городах, что можно было бы издать целую книгу, состоящую только из названий этих форумов. Что же, мы по-прежнему будем верить в силу абстрактных пожеланий и заклинаний, которые не сопровождаются должной ответственностью по поводу практических результатов? Возникает вопрос: если применительно к данному, относительно простому, по сравнению с другими, случаю результат столь неутешителен, что можно ожидать в более сложных ситуациях?

Мы возвращаемся опять к положению дел в сфере образования и необходимости способствовать трансформации стереотипов нашего мышления. У меня в руках недавно изданная книга W. Deresiewicz. The Excellent Sheep, имеющая подзаголовок The Miseducation of the American Elite and the Way to a Meaningful Life. В английском слове excellent автор зачеркнул ex, изменив тем самым смысл, соотнося его с понятием cell, что можно перевести как «камера», «клетка», «загон». Таким образом, столь известное своим престижем американское образование с большим сарказмом оценивается как формирование сознания, подобного состоянию овцы или барана (sheep) в клетке или загоне. Разумеется, речь идет не об образовании в области медицины или информационных технологий. Наибольшие упреки адресованы нам, гуманитариям. И постепенно становится все более очевидным, что профессии исследователей или преподавателей являются все более рискованными, они теряют свой былой престиж. В соответствии с одним из исследований, проведенным около трех лет назад, в настоящее время ежегодно по социальным и гуманитарным дисциплинам публикуется около 1,5 миллиона статей. Около 80% из них никто не читает! Если и впредь засорение интеллектуального пространства будет происходить такими же темпами, то ориентироваться в нем будет практически невозможно.

В свое время еще Аристотель отмечал в VI книге «Никомаховой этики», что могло бы быть определенной парадигмой нашего понимания того, о чем идет речь. Он использует при этом понятие «фронезиз» — определенный тип знания, который неразрывно связан с поведением. Фронезис — это практическая способность нашего поведения и поступков, не выводимая из теории. Так, например, можно досконально изучить теорию плавания или верховой езды, и даже преподавать ее, но не уметь этого делать на практике. У того же Аристотеля в «Политике» говорится, что для того, чтобы учить другого чтолибо делать, нужно самому уметь это делать.

Я говорю об этом, имея в виду вполне реальные вещи. И Школа гражданского просвещения, и Европейский гуманитарный университет, который я представляю, были созданы в один и тот же год. Это и были конкретные практические инициативы, которые, разумеется, могут быть более совершенными по своему качеству. Но в конечном счете практическое воплощение идеи никогда не свободно от недостатков. Важно только не уставать делать то, без чего наша жизнь сама по себе не может стать иной без нашего практического участия.

Дискуссия

Светлана Шмелева, Москва:

— Прежде всего хотела бы поблагодарить организаторов семинара за такую прекрасную встречу.

Я хочу откликнуться на то, что вы сказали о мышлении. Мне кажется, трудность осознания того, что является мышлением, состоит в том, что для того, чтобы это понять, нам нужно отстраниться от него, оказаться в некотором немыслимом пространстве — вне мышления. Это невозможно, и в этом смысле я не думаю, что мы когда-то сможем понять до конца, что это такое.

Хотелось бы обратиться к философии Ханны Арендт, которая, в частности, рассуждала о том, что случилось с ее добропорядочным обществом. Самыми ненадежными стали те, кто разделял какую-то идеологию, не проверяя собственные взгляды. А те, кто был вне идеологии, как правило, оказывались людьми, которые не участвовали в том, что происходило. Естественно, возникает вопрос: а как человек понимает, что он проверил? что он не воспроизводит какой-то штамп? что он не находится в колее? Как человек может понять, что он подумал по-настоящему?

Анатолий Михайлов:

— Спасибо за ваш вопрос. Мы сталкиваемся с крайне серьезной проблемой: каким образом нам вернуться к фундаментальным данностям человеческой жизни, нашего существования, которые не заслонены теоретическими схемами и конструкциями? Я не смогу сейчас по памяти воспроизвести то, что говорил А. Камю, когда отмечал, что он очень неуютно себя чувствует среди интеллектуалов, по-видимому, имея в виду Сартра и не только его. А ведь существуют, писал Камю, очень простые слова, которые возвращают нас к изначальным данностям бытия: «Море, дождь, нужда, желание, борьба со смертью — вот что всех нас объединяет». Увы, это оказывается все более заслоненным надуманными и абстрактными теоретическими конструкциями.

Я, кстати, не упомянул ключевое понятие, которое обозначило название последней «Критики» Канта — Urteilskraft. Перевод этого понятия с немецкого на русский язык — «способность суждения» — опять-таки не вполне выражает смысл термина. Речь, кстати, идет о том, чему, по мнению Канта, научить невозможно. В каждом отдельном случае мы сталкиваемся с необходимостью того, что должны найти язык выражения себя по отношению к конкретной ситуации, не поддаваясь соблазну использования готовых схем мышления. К сожалению, Кант в полной мере осознал глубину этой проблемы лишь на позднем этапе своего творчества, когда попытался осмыслить природу искусства как специфического способа выражения человеком своего опыта. Он обнаружил, что эстетический опыт не поддается выражению посредством понятий. Понятия обедняют, искажают этот опыт. Музыка, живопись, поэзия существуют потому, что другим языком это не выражается. И, если попытаться выразить этот опыт другим языком, получается нечто абсурдное. Необходимо язык нашего общения, язык диалога между культурами, язык взаимодействия между людьми наделить большей энергией.

Мы находимся в настоящее время в ситуации, когда, по словам немецкого философа Х.-Г. Гадамера, утратили способность к разговору. Когда мы говорим о диалоге, то чаще всего имеем дело с фактом коммуникации между состоянием сознания, пребывающего в монологической замкнутости. В этом случае встреча не происходит вообще. В современном глобальном мире, в котором все пришло в движение, это очень опасно и чревато конфликтами. До сих пор в традиционном мире существовали замкнутые миры культурных, религиозных, национальных традиций, не вступавших в интенсивное взаимодействие. Сейчас все пришло в движение. Как при помощи языка выразить реальности нашей жизни?

Я могу лишь привести известные строки Н. Гумилева из стихотворения «Слово» по поводу отношения к языку:

Но забыли мы, что осиянно

Только слово средь земных тревог,

И в Евангелии от Иоанна

Сказано, что Слово это — Бог.

Мы ему поставили пределом

Скудные пределы естества.

И, как пчелы в улье опустелом,

Дурно пахнут мертвые слова.

Мария Сакаева, Республика Коми:

— Спасибо, огромное удовольствие это слушать. Я запомню этот день. Вопросов очень много. Каждые пять минут вы взрываете мышление. У многих присутствующих такая же реакция, как у меня.

Поскольку я социолог, у меня вопрос про понятия. Приведу цитату, но не из философа. В одном из интервью театральный режиссер Константин Богомолов в ответ на вопрос о том, что такое интеллигенция, сказал, что это люди, которые не охраняют и не сохраняют ценности, не смотрят в прошлое, а те, кто взрывает ценности, в результате чего производятся новые. И вопрос: как вам кажется, кто такой интеллектуал?

Анатолий Михайлов:

— Мы опять-таки наталкиваемся на определенные недоразумения, которые проистекают из того, что мы пытаемся в стихии одного языка выразить то, что сказано на другом. Слово «интеллигенция» имеет типично русские коннотации. В западной традиции такого слова нет, но есть слово «интеллектуал». Так, например, на русский язык переведена книга Раймона Арона «Опиум для интеллигенции». Но это неточный перевод, в ней речь идет об интеллектуалах.

Существует большая проблема у тех, кто вообразил, что он наделен определенными полномочиями или качествами, которые позволяют ему занимать особое, привилегированное место, давая на этом основании рекомендации другим, полагая, что положение наделяет его определенным сакральным знанием. Такое поведение весьма опасно.

Мир является вызовом для каждого из нас. Быть может, это звучит несколько экстравагантно, но тот же Ортега-и-Гассет говорит, что жизнь — это всегда кораблекрушение. Нам не стоит предаваться иллюзиям в отношении возможностей нашего мышления. Человек в конечном счете слабое, ограниченное существо, которое не должно переоценивать свои силы. Нам следует быть более смиренными и критичными по отношению к себе. Позиция интеллектуала слишком самонадеянна, к тому же это часто позиция отстаивания своих интересов.

Выдающийся немецкий физик, публицист Лихтенберг писал когда-то: «Я хорошо знаю людей, о которых вы думаете, что они дух и теория и не могут даже пришить себе пуговицы». Это означает, что отсутствие практических способностей интеллектуалы пытаются компенсировать радикализмом своих рекомендаций и советов другим.

Особую опасность представляют интеллектуалы, пытающиеся мобилизовать других для поддержки своих взглядов. В эпоху анонимизации и стандартизации сознания, о которой писал Р. Музиль в своем романе «Человек без свойств», сознание становится легко манипулируемым. Мы знаем, каким образом популисты умеют найти нужные слова, чтобы возбудить эмоции других соблазном простых решений в то время, когда мир сталкивается с новыми и крайне серьезными вызовами, по отношению к которым не существует простых рецептов.

Василий Кустов, Республика Татарстан:

— Я очень внимательно слушал вашу лекцию. И когда вы рассказывали о критическом мышлении и об ответственности интеллектуалов, мне вспомнился вопрос Альбера Камю, главный вопрос, на который, как он считал, должен ответить каждый человек: стоит ли жизнь того, чтобы ее прожить? Он писал, в частности, о Галилео Галилее, который стоял перед выбором: умереть за идею либо отречься от нее и жить. Он выбрал второе. Затем я бы хотел еще обратить внимание на книгу Карла Поппера «Открытое общество и его враги», где он критиковал Маркса, Гегеля, Платона. Он назвал их предвестниками тоталитаризма по той причине, что они придерживались стоицизма в истории, считали, что у истории есть цель, есть конец истории. И говорил о том, что либеральная демократия — это единственная политическая система, в которой возможны трансформации и реформы без насилия и жестокости. Выходит, что интеллектуал может активно проявлять свои способности только в том случае, если нет речи о выборе между убеждениями и жизнью. Получается, что сейчас в мире не во всех странах есть условия, чтобы интеллектуалы могли действовать.

Самый яркий пример из истории, который мне пришел на ум, — это Бертран Рассел, критиковавший войну во Вьетнаме, занимавшийся миротворческой деятельностью. Но он жил в демократической Европе, поэтому его критика не могла повлиять на его жизнь. И другой вариант, скажем, это ваша ситуация в Белоруссии. Вам пришлось перенести ваш вуз в другую страну. Мне хотелось бы узнать вашу точку зрения по этому поводу. И по поводу условий, позволяющих интеллектуалу проявлять свои способности.

Анатолий Михайлов:

— Мне кажется, Камю не случайно назвал одну из своих книг «Миф о Сизифе». Символика внешне бессмысленной работы подъема камня с пониманием того, что он неизбежно скатится вниз, ставит под вопрос смысл такого рода существования. Но мы приходим в этот мир не по своей воле и оказываемся в плену того, что уже существует в готовом виде и детерминирует характер нашего пребывания в нем. Это символическое вкатывание камня может на самом деле быть бессмысленным. Человек пытается найти этот смысл, и слишком часто ему приходится сталкиваться с тем, что то, что он придумал, на деле является фикцией. В конечном счете абсолютных ценностей не существует с тех пор, как мы, как отмечал Ницше, убили Бога. Мы попытались обусловить его существование зависимостью от нашей способности доказать это существование. Иными словами, по отношению к рациональным аргументам, логике все остальное является второстепенным.

Потому Камю и говорит, что есть лишь одна серьезная проблема. Эта проблема не нова, она была обозначена еще в античности — стоит или не стоит жить в этом мире. И ради чего? Здесь нет заведомых рецептов. Было бы предосудительно предполагать, что существует некая теория и те, кто ею владеет, кто обладает такого рода знанием. Невозможно жить по указке, жизнь — это всегда риск, непредсказуемость. И может быть, именно это и делает нашу жизнь увлекательной. Каждый делает свой выбор в этой жизни по-своему и несет за это ответственность.

По поводу взглядов Поппера. Я знаю одного человека, и вы тоже его знаете, который воодушевлялся идеями Поппера. Его зовут Д. Сорос. В одной из последних бесед со мной он сказал: «А разве то, что происходит в Америке, это демократия?» Это было еще до появления Трампа на горизонте.

Я хотел бы вернуться к тому, что, говоря о мышлении, мы не должны предполагать, что его корни проистекают из фрагментарного понимания природы человеческого существования. Завершая введение к «Критике чистого разума», Кант говорит, что человеческий опыт имеет «два ствола» — чувственность и рассудок: чувственность дает нам впечатления, а при помощи рассудка мы систематизируем их, сообразно определенным принципам. Он отмечает также, что эти оба ствола проистекают из общего, но неизвестного нам корня. Этот единый корень суть наше существование, бытие, то есть то, что предшествует этому разделению.

Один из близких друзей Канта Иоганн Георг Гаман, имя которого оказалось незаслуженно забытым, гениальный мыслитель, повлиявший на Кьеркегора, Ницше, Хайдеггера и многих других, пишет Канту: «Как ты мог разделить и отделить друг от друга то, что органично существует в единстве?» Это означает, что лежащее в основе этого разделения бытие нашей жизни должно быть выражено не только в понятиях, но и в языке в широком смысле этого слова — в музыке, живописи, скульптуре, поэзии, в крике, мольбе…

Вот и я, выступая перед вами, жестикулирую, наивно веря, что мои жесты помогут выразить мысль, восполнить возможную неубедительность своих слов. Тот же Гаман говорил, что всякая речь есть перевод. Это означает, что я пытаюсь выразить своими словами то, что всегда может быть выражено лучше. Когда мы говорим, что «владеем» языком, это ошибочно не только в отношении к другому языку (английскому или немецкому), но и к своему родному. Возникает вопрос: в каком отношении я нахожусь к стихии родного языка? Или, быть может, я всегда вынужден находиться в состоянии неадекватности по отношению и к своему родному языку?

При этом мы имеем дело с весьма практической проблемой способа выражения себя таким образом, чтобы «достучаться» до Другого, обнаружить слова, способствующие взаимопониманию.

Идрис Юсупов,  г. Махачкала:

— Первый вопрос у меня возник после ваших слов, когда вы сказали, что было бы хорошо, если бы наша встреча превратилась в какие-то практические действия. Хотелось бы узнать, что вы имеете в виду? С вашим участием или с участием молодых, которые здесь присутствуют?

И в продолжение еще вопрос по теме лекции. Как вы относитесь к ответственности интеллектуала в том смысле, что настоящая идея, настоящая философия должны проходить проверку жизнью? И задача интеллектуала и философа не просто в том, чтобы формулировать идеи, но и отстаивать их, в том числе личным примером, иногда поступая как герои, иногда как воины, иногда как защитники своих идей.

Анатолий Михайлов:

— Я хотел бы уточнить характер моего разговора с вами. Это не лекция, а скорее приглашение к размышлению. Я не делюсь своим «знанием» и не пытаюсь на чем-либо настаивать. Такого энтузиазма у меня и раньше не было, а с годами становишься более сдержанным, убеждая других посредством собственных взглядов или заимствованных идей. Отдаю себе отчет в том, что это противоречит смыслу педагогического процесса. Что же касается практического воплощения, то это очень легко сказать, но очень трудно осуществить. Ибо практика, практическое действие побуждают к расставанию с более или менее уютным миром кабинетной тиши мышления. Более того, сам факт мышления и процесс мышления означает прерывание моего практического присутствия в жизни. Мышление есть абстрагирование от практического участия, ибо далеко не всегда мы обладаем мужеством действовать. Намного легче советовать, как поступать другим. Именно это делает уязвимой позицию интеллектуала, который всегда способен найти обоснование и оправдание своему бездействию, предпочитая пребывать в сфере уютной теории.

Боюсь, что настает время определенной усталости Запада по отношению к его собственным, не совсем удачным попыткам воздействия на посттоталитарную реальность. И речь идет не только о Беларуси. Очень много происходило в режиме общих пожеланий и рекомендаций, того, что американцы называют «бла-бла-бла». Мы говорим в данном случае о достаточно легковесном отношении к тем серьезным вызовам, с которыми сталкивается современный мир в целом. И дело не только в том, каким образом содействовать реформированию постсоветского пространства. Прежде всего это наша собственная ответственность. В результате не совсем эффективного взаимодействия с современным глобальным миром западное сообщество сталкивается с серьезными вызовами в своих собственных странах. Нынешний мир пришел в движение, и по отношению к его вызовам необходимы крайне нестандартные практические действия, а не абстрактные рекомендации «интеллектуалов».

Лучо Фонтана. Пространственная фантазия. Ок.1965–1966Джерардо Доттори. Воздушный город. 1932