Общая тетрадь

вестник московской школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

Семинар

Тема номера

Тема номера

Реформация и демократия

Гражданское общество

Точка зрения

Наши соседи

In Memoriam

In Memoriam

Номер № 74 (1-2) 2018

Приблизить Европу к гражданам*

Натали Нугайред, член редакционного совета, колумнист газеты «Гардиан», Великобритания

Хочу поговорить о состоянии гражданственности в странах Европы, так как сегодня это вопрос, который меня очень интересует. Одна из причин в том, что в газете «Гардиан» мы инициируем новый проект в режиме онлайн, который называется «Европа сегодня». Мы хотим в рамках этого ресурса услышать голоса не только из стран Европейского союза, но и из стран Европы, не входящих в Евросоюз, включая Россию. Люди, как мы надеемся, вступят в беседу о ценностях, о том, как меняется наше общество, об опасностях популизма, о неолиберализме или антилиберализме, о новых технологиях, которые меняют нашу жизнь. Когда мы говорим о Европе, мы часто думаем о сложных институтах, таких, например, как Еврокомиссия, как национальные правительства, различные международные организации. Мы в «Гардиан» пытаемся увидеть Европу в человеческом измерении, на уровне отдельных граждан. Нам кажется это важной задачей, потому что Европа, как, по сути, и весь мир, в последние годы находится под прессом серьезных проблем. Назову несколько: кризис Еврозоны, миграционный кризис, беженцы, рост популизма и восхождение популистских правительств в странах Евросоюза, которые зачастую не уважают принципы Европейского клуба государств; проблемы на Ближнем Востоке и терроризм, проникающий в Европу; конфликт на Украине и роль России; политика, экономика... Зачастую эти вопросы обсуждаются на экспертном уровне, тогда как мы пытаемся вовлечь в дискуссию обычных граждан. Проект объединенной Европы насчитывает 60 лет, но мы часто испытываем смятение в отношении векторов европолитики. При этом речь в целом идет о двух типах критики. Европу критикуют за слабость, за отсутствие решительности, за невысокие результаты в решении вопросов беженцев, например, или проблем экономики. Но есть и другой взгляд: европейское общество — это бюрократический монстр, который порабощает народы и пытается контролировать жизнь граждан. Эти два конфликтующие нарратива стыкуются, нет логики, которая позволила бы этим сценариям уживаться. Надо признать вместе с тем, что и в том, и в другом есть определенное содержание. Действительность всегда сложнее, и как журналисты мы должны пристальнее всматриваться в сложный, многогранный мир. Если есть какой-то принцип, которому я советовала бы следовать молодым журналистам, чтобы понять, способны ли они овладеть ремеслом журналиста, — это именно комплексный взгляд на мир, осознание того, что упрощение — враг ясного мышления. Поэтому эти два нарратива, два типа восприятия Европы конфликтуют и в нашем сознании. Невежество в отношении того, как функционируют европейские институты, не улучшает ситуацию. Многие французы попросту не знают, как они работают, не знают, как работает Европейская комиссия, на чем основана система балансирования различных интересов в Европарламенте, чем занимается комитет министров Европейского совета и т.д. Словом, очевидна неосведомленность европейцев в отношении европейских институтов, которые созданы в соответствии с международными договоренностями, и, в частности, Лиссабонского договора, подписанного в 2007 году. Подобная структурная сложность придает Европейскому союзу сложность дефиниции, потому что это не федерация и не межправительственная организация, это гибридный, никогда ранее не существовавший уникальный проект, в соответствии с которым национальные государства добровольно отдают часть своего суверенитета для достижения общих целей.

Какова в этом уравнении роль граждан? В недавние годы, когда Европа подвергалась череде потрясений, раздавались голоса о том, что Европейский союз не выживет, перестанет существовать, Брексит, например, во многих частях мира называли первой стадией распада ЕС. Нас это, конечно, волновало в плане противоречий между восточными и западными государствами Союза, между севером и югом Европы, с точки зрения, например, задолженности и финансовой состоятельности южных стран. Все эти области напряжения и противоречия становились предметом озабоченности будущим ЕС. Мне кажется, одна из причин, почему ЕС до сих пор существует, состоит в том, что граждане очень разных государств хотели жить в составе единой Европы. Нам, журналистам, очень часто приходится иметь дело с плохими новостями, это часть нашей профессии. Мы, в частности, наблюдаем за ростом национализма, популизма, нетерпимости, ксенофобии. Мы наблюдаем все эти малоприятные процессы, противоречащие идеям европейского проекта. При этом мы недостаточно обращаемся к теме убеждениий граждан, которые, в общем-то, и сделали возможным европейский проект. А по всей Европе немало тех, кто как раз защищает эти основополагающие ценности.

Позвольте также сказать несколько слов об Украине. Украина — не член ЕС, но заинтересована во вступлении в Союз. Я помню, что в 2014 году мы слишком поздно поняли, что люди вышли на майдан за право ассоциации с ЕС, и мы знаем, что это привело к гибели людей. Мне кажется, что именно в это время многие европейцы впервые, может быть, задумались о том, что люди, вышедшие на демонстрацию в Киеве, готовы были жертвовать жизнью за право стать частью европейской семьи государств. И в Европейском союзе сегодня есть люди, которые хотя и не жертвуют жизнью, просто потому что ситуация не требует этого, однако готовы защищать идеи европейского проекта.

Недавно мы, например, видели в Румынии демонстрации сотен тысяч людей против коррупции, в поддержку плана правительства ужесточить законы привлечения к уголовной ответственности. Я помню фотографии людей на площади Бухареста: огромное стечение людей с факелами, с вырезанными из картона фигурками, символизирующими коррумпированных политиков, в том числе в тюремных робах. Румыния уже несколько лет в ЕС, но в этой стране и сейчас сражаются за ценности, которые так или иначе связаны с их членством в ЕС. Мы видим то же самое в Польше. Упомяну, например, демонстрации польских женщин во многих городах Польши за равноправие, равные права с мужчинами, за право на аборт и против ультраконсервативного правительства, которое, как известно, стремится вернуть страну в традиционалистское русло, которое находится в довольно жестком противоречии с политикой многих правительств Евросоюза.

Или возьмем пример Венгрии, где господин Орбан открыто противостоит ряду принципов Европейского союза. Через несколько месяцев в Венгрии пройдут выборы, и там есть движение за страну для всех, и в частности за избирательный закон, который был бы справедливым и гарантировал отсутствие манипуляций. Подобные движения мы видим в разных странах.

Даже в Скандинавии, где отмечается рост национал-социалистических партий и движений, мы наблюдаем мобилизацию населения против крайне правых. Некоторые из числа крайне правых организуют патрулирование улиц для выявления незаконных мигрантов. Но в ответ возникла интереснейшая инициатива граждан, которые в шутовских одеждах присоединялись к этим патрулям и танцами рядом с ними дискредитировали эту идею. Нам кажется, что, создавая в нашей газете трибуну для граждан — сторонников европейских ценностей, мы сможем лучше слышать, понимать и объединять их.

Прежде чем завершить это сообщение, разрешите зачитать фрагмент из одного выступления. Это, мне кажется, один из лучших аргументов в защиту европейского проекта. После того как я прочитаю несколько фраз, скажу, кто произнес эту речь в 2016 году в Ганновере. На мой взгляд, здесь выражены мысли, которые важны для всех граждан объединенной Европы: «Я говорю вам, народы Европы, не забывайте о том, кто вы. Вы наследники борьбы за свободу. Вы — немцы, французы, голландцы, бельгийцы, люксембуржцы, итальянцы и британцы, люди, которые поднялись над старыми конфликтами и объединили Европу в союз. Вы — поляки из «Солидарности», защитники «бархатной революции» в Чехии, Словакии, вы — латыши, литовцы, эстонцы, взявшись за руки, двинулись к свободе. Вы — венгры, австрийцы, преодолевшие границу колючей проволоки. Вы — берлинцы, которые наконец снесли эту стену. Вы — народы Мадрида и Лондона, которые испытали удары террористов, но отказались жить в страхе. Вы — парижане, пережившие ужас «Батаклана», люди Брюсселя, в том числе бельгиец, который говорит, что нужно больше понимания, больше диалога, больше гуманности. Вот кто вы. Соединенные вместе, вы и есть Европа, единая в разнообразии».

К сожалению, человек, который произнес эту речь, был неевропейским лидером. Как вы думаете, кто ее произнес?.. Это был президент Обама. Это было во время его последнего посещения Европы в апреле 2016 года. Никто, в общем-то, не ожидал, что следующим президентом США будет господин Трамп. То, что я зачитала, это фрагмент из последней большой речи Обамы. У европейских лидеров, на мой взгляд, не достает красноречия для подобных речей. Кроме разве что утомительного анализа европейских институтов, хотя это, конечно, важно. Жан Монэ, один из основателей Европейского союза, однажды сказал: «Без человека нельзя ничего сделать, ничто невозможно без человека — мужчины или женщины. Ничего не прибудет из институтов». Да, конечно, институты, важны, но все мы из разных стран Европы, входящих в ЕС или находящихся в сопредельных частях, и мы должны сделать из этого континента землю, комфортную для всех и служащую человеку примером.

Дискуссия

Вероника Чегирь,  Беларусь:

— Вы говорили про украинцев, которые рисковали жизнью и некоторые погибли за право называться европейцами. Но каждый день из Северной Африки или еще откуда-то выплывает большая лодка, которая повезет 300–500 человек, из которых доплывают не все. И вот в сентябре 2015 года все медиа опубликовали фотографию мертвого трехлетнего мальчика Айлана — беженца из Сирии, выброшенного на берег Турции после того, как лодка с беженцами перевернулась. Я в то время училась на факультете журналистики во Франции и помню, что только в этот момент начали понастоящему обсуждать проблему миграции, человеческие судьбы, массовую гибель людей. У меня в связи с этим вопрос: опубликовала ли «Гардиан» фото Айлана? Ведь было мнение, что неэтично публиковать фото мертвого ребенка. Что вы думаете по этому поводу? И второй вопрос: по вашему мнению, понимают ли граждане Евросоюза, что тысячи людей готовы рисковать жизнью, чтобы получить европейское гражданство?

Натали Нугайред:

— Спасибо за хороший вопрос. «Гардиан» опубликовала эту фотографию мальчика Айлана на берегу моря. Но подано это было не как сенсация, как это могли бы делать и делали таблоиды. Мы пытаемся использовать подобные фото максимально тактично, с соблюдением этических правил. Это была важная фотография, потому что многие вдруг осознали, что гибнут дети, пытаясь пересечь Средиземное море и добраться до берегов Европы. Кстати, это был не первый погибший ребенок, но этот снимок все равно ужасает! Мы знаем вообще силу фотографии: когда-то человечество вдруг осознало ужас войны во Вьетнаме благодаря фотографии обожженной напалмом девочки. Фото стало чем-то подобным иконе. Да, мы это сделали, мы опубликовали.

В отношении вопроса более широкого, почему европейским гражданам потребовалось столько времени, чтобы начать замечать трагедии людей, пытающихся пересечь Средиземное море и при этом погибающих... Возможно, десятки тысяч людей погибли в Средиземном море за последние 10–15 лет. Кризис стал особо наглядным начиная с 2013 года, после того как в октябре возле итальянского острова Лампедуза разыгралась одна из трагедий, в которой около 300 беженцев из Африки утонули. Тогда стало очевидным отчаянное положение людей, которые готовы на любой риск, чтобы доплыть до Европы. Мы понимаем, что это будет длительный процесс, потому что такова ситуация в некоторых странах Северной Африки и Ближнего Востока: демографические, экономические тенденции, нестабильность, конфликты. Европа оказалась в состоянии трудного поиска прагматического и гуманитарного решения миграционного кризиса. Это сложная задача. Когда я разговариваю с экспертами по этому вопросу, правозащитниками, они выделяют главное — открытые юридически безопасные каналы и пути для тех, кто хочет приехать в Европу.

Наш континент стареет, и мы нуждаемся в иммиграции хотя бы по экономическим причинам. Политики предпочитают это не слишком афишировать, но ситуация все равно требует решения. Все равно придется создавать правовые и безопасные механизмы, чтобы люди не подвергались смертельной опасности на пути в Европу.

Наталья Парамонова, Москва:

— Как вам кажется, что европейцев больше всего объединяет, а что разъединяет? У нас, например, одна нация, все просто: Олимпиаду выиграли — все радуемся, кто-то на нас напал — и мы объединяемся. А что для европейцев означает общее пространство ЕС?

Натали Нугайред:

— Вы знаете, это один из тех вопросов, который я хотела бы сама изучить поподробнее. Меня всегда поражало, как просто было бы нас в Европе разделить. Разные языки, границы, разные истории, традиции, разные Конституции, ресурсы, то есть столько всего, что, кажется, может нас разделять. Но я заметила, что когда европейцы встречаются в других странах мира, они немедленно узнают и понимают друг друга. То есть существует нечто, что нас объединяет. Я думаю, это наша принадлежность этому единому пространству, при всех его сложностях. Это во-первых. Во-вторых, это сам европейский проект. Регулярные замеры разных аспектов общественного мнения показывают, что людям нравится в европейском проекте, хотя они и критикуют его, конечно. Например, за то, что недостаточно делается, чтобы одолеть безработицу, не столь эффективны меры против нелегальной иммиграции или в отношении миграции. Но людям нравится возможность свободно передвигаться, искать и находить работу, учиться, заниматься бизнесом. Им нравится идея единого пространства, где они могут устраивать жизнь по своему усмотрению.

Мне 50 лет, я помню время, когда начала активно путешествовать по Европе в конце 80-х годов, и помню, что тогда видела куда больше всяких местных различий, нежели сейчас. Возможно, это какие-то мелочи, но глобализация действительно пришла в Европу. Вы очень часто наблюдаете, например, одинаковые рестораны, магазины, но обнаруживаете, что в каждом месте своя еда, архитектурные какие-то особенности, конечно же, язык, но все равно вы чувствуете, что все мы живем в общей среде. Я думаю, свою роль сыграло распространение английского языка. Я француженка, люблю свой язык, но распространение английского языка помогает легче усваивать динамичные процессы глобализации, технологии и т.д.

Андрей Захаров,  модератор:

— Позвольте мне тоже задать вопрос. Не кажется ли вам, что часть проблем Европы проистекает еще из того, что Европы стало слишком много? Зачем была нужна эта гонка 2004 года, когда были приняты сразу 10 стран? Я спрашиваю об этом потому, что когда мы бываем, предположим, в Бухаресте или в Софии, меня как жителя Москвы сразу же посещает мысль, что Россия более достойна быть членом Евросоюза, чем уважаемые мной страны. Зачем надо было так торопиться? Ведь есть какие-то ментальные факторы, которые нельзя столь быстро преодолеть и встроиться в европейский концерт.

Натали Нугайред:

— Крупное расширение европейского проекта произошло 15 лет назад, после того как пала Берлинская стена. Некоторые думают, что это было слишком поспешно. Мне кажется, что это не так. Думаю, что это было необходимо сделать и привести народы этих стран в семью европейских народов. Это было повторное европейское объединение с целью исправления раздела Европы, которое произошло в Ялте в 1945 году. Если бы это объединение не произошло, то, думаю, было бы невероятное чувство фрустрации, досады и гнева, непонимания в странах Центральной и Восточной Европы, где, возможно, могли бы возникнуть условия для ультранационализма, возможно, даже насилия. Конечно же, это вовсе не значит, что они все были на 100% готовы к интеграции, соответствовали всем условиям. Мы это знаем. Но это было реализацией исторической и моральной ответственности.

В отношении России я как европейский гражданин мечтаю и надеюсь — и никогда не перестану надеяться — на то, что Россия будет продолжать движение к европейской семье. Формально, институционально, как угодно. Хотя сегодня мы испытываем сложности в отношениях, тем не менее если Россия с ее культурой, идентичностью примет, что ее подлинные друзья не в Китае, а в Европе, тогда в один прекрасный день мы преодолеем все препятствия. Было много разных попыток сближения России с Европейским союзом, но ничего существенного достигнуто не было. Сейчас у нас очень сильный провал, дела приняли дурной оборот; думаю, ошибки были сделаны и с европейской стороны, и, возможно, в том, что были слишком наивны. Возможно, не смогли реально увидеть Россию такой, какая она есть. Но хочу сказать, что политическая система, режим России преднамеренно делает из Европы врага, внушая народу, что Европейский союз — это какая-то враждебная сущность. Это неправда, потому что настроения определяют большое чувство досады и непонимание. Если в один прекрасный день мы сможем каким-то образом вместе собраться, то ложь должна быть разоблачена.

Наталья Шейко,  Москва–Киев:

— Ваше выступление произвело на меня очень сильное впенчатление. Это то, о чем я и люди моей профессии в Москве и Киеве часто говорим, и мы ждали от западной прессы такого проекта, как «Европа сегодня».

Такой площадки для свежих идей, не догматических, что выходит за рамки пинг-понга пропаганды. То, что я сегодня услышала от вас, к сожалению, в Европе от журналистов слышу крайне редко. В связи с этим у меня вопрос: Как вы думаете, что именно мешает вашим коллегам мыслить, как вы? Что бы это могло быть, чтобы мы могли найти в прессе отражение наших общих надежд, раз много говорим об универсальных ценностях?

Натали Нугайред:

— Нам в «Гардиан» очень любопытно все, касающееся Украины, России, ваших надежд. Мы даем этим темам, этим событиям пространство для освещения, комментируем всё по этому поводу. Но вы правы в том смысле, что в век информации на нас обрушивается буквально какой-то безумный информационный циклон, который просто стирает все, что произошло до этого, очередной репортаж стирает предыдущий. Это вызов для всех медийных организаций. По мере того как мы утопаем в информации, нужно понять, решить, что важно, что будет иметь смысл, может быть, через 10 или 11 месяцев, когда мы оглянемся назад. Что мы писали, что мы говорили, какую информацию давали гражданам. Мне всегда было интересно вернуться назад, посмотреть, что мы писали 10–15 лет назад, что было важно тогда. Журналисты, как историки, пишут маленькие фрагменты истории, и очень важно понимать, что значимо. Это очень сложно. Мы все работаем также и в бизнесе. Медиа — это тоже бизнес. Конечно, СМИ играют определенную роль в демократии, но это еще и предприятие, а если это не так, то их полностью финансирует государство. Это значит, что власть устанавливает контроль над содержанием того, что публикуется. В силу этого нарушается свобода информации. Поэтому в целом мы, конечно же, предприятия бизнеса. Это представляет собой сложность, особенно в конкуренции с Интернетом, новыми технологиями, которые совершенно трансформировали бизнес-модели традиционных медиа. В этой связи у меня два соображения. Первое: мы очень часто испытываем растерянность от обилия информации. Это не то чтобы отсутствие интереса или безразличие к интересным событиям. Нет. Мы просто никак не можем идентифицировать все, что будет потом иметь историческую значимость. Порой это заставляет нас сосредоточиваться на тех событиях, которые, наверное, нам и не нужны. В настоящий момент, например, все просто забито информацией о процессе по поводу Дональда Трампа, но я понимаю, что он нам важен. Мы с утра просыпаемся и смотрим, что он в очередной раз в Twitter выложил. Он словно президент какого-то Марса, прямо навязчивая идея. Все пытаются понять: что все это значит? Притом что есть и Британия, и проблемы Брексита. В силу этого психологически сложно людям, в том числе проживающим в Британии и самим работающим в медиаорганизации, сохранять сосредоточенность на Европе. Нужно ведь все сделать. Именно поэтому мы в «Гардиан» и пытаемся этот интерес к Европе сохранить.

Агнешка Каневская, Польша:

— Вы говорили о манифестациях в моей стране, которые являются симптомами европейского кризиса. Но до этих протестов — в марте 2017 года — Европейская комиссия представила Белую книгу «Будущее Европы». Перспективы и сценарии для ЕС к 2025 году. Это анализ вызовов, которые будет испытывать Европа, и пять сценариев развития Союза на ближайшее десятилетие. Как вы думаете, может быть, следовало бы такие амбициозные задачи ставить после того, как удастся разобраться с существующими проблемами, которые сейчас обостряются, и потом переходить к реализации проектов будущего Европы?

Натали Нугайред:

— Я думаю, что нужно делать и то и другое, потому что эти измерения взаимосвязаны. В политике, если вы можете определить отдаленную и амбициозную цель, у вас появляется энергия для решения проблем, которые актуальны сейчас. Именно поэтому после Брексита, прихода к власти Трампа в Европе формируется позиция в отношении того, что нужно перезапустить проект, поставить новые амбициозные задачи. Председатель Еврокомиссии Жан-Клод Юнкер несколько месяцев назад в своей речи уподобил Европу кораблю, в паруса которого снова подул ветер. Думаю, что он имел в виду не только экономику Союза, но и устойчивость системы в целом после ряда потрясений.

Говорят, что Европа двигается вперед только в результате кризисов. Может быть, это и так. Поэтому важно показать и честолюбие, и амбициозность, и цели, которые позволят решить нынешние проблемы — экономические, миграционные. Вопросы миграции стали катализаторами популизма, в частности, в странах Центральной Европы, но не только в них. Популисты манипулируют этой темой, чтобы добиться усиления своего влияния и навязать новый европейский нарратив.

Что можно сказать по поводу напряженных отношений между Польшей и институтами ЕС? Польша — первая страна, в отношении которой применена статья 7 Договора о Евросоюзе, которая никогда ранее не применялась. В то же время Польша сделала так много для консолидации Европы, что ее роль сложно переоценить, и мы должны испытывать благодарность в отношении Польши. Возникает парадоксальная коллизия. Поэтому так важно показать, что у Европы есть политика, обращенная в будущее, что у нее есть план решения миграционного кризиса. Такой план лишит голоса политиков, исходящих из националистических позиций, и лишит их догматического инструмента воздействия на граждан и европейские ценности. Это поможет смягчить трения между правительствами таких стран, как Польша, и евроинститутами.

Голос из зала:

— Мне кажется, что после расстрела 7 января 2015 года в Париже редакции журнала «Шарли Эбдо» журналистика в Европе должна была осмыслить это событие. Это была точка отсчета не только для журналистики, но и для Евросоюза в целом, который столкнулся с новым варварством, связанным с иммиграцией, исламизацией Европы. Европа, где происходит дехристианизация, фактически принимает сейчас ислам. Эта мягкотелая, очень слабая позиция может привести к тому, что идея и сам проект Евросоюза будут торпедированы извне. Поделитесь вашим мнением о такой опасности исламизации Европы, разрушения ее идентификационных культурных кодов.

Натали Нугайред:

— Во-первых, я не считаю, что присутствие мусульман в Европе ведет к разрушению ее культуры, европейской цивилизации, европейских институтов. Категорически с этим не согласна, считаю, что это попытка манипуляции общественным сознанием. Я полагаю, что Европа, подобно лоскутному одеялу, — это смешение различных культур, религиозных верований, историческая мозаика, и ислам — часть этой культуры. Исламская культура процветала в южной половине Испании с VIII–IX до XIII–XIV столетий; на Балканах, в Венгрии, Румынии, Болгарии — после падения Константинополя и воцарения Османской империи вплоть до Первой мировой войны. Это часть гобелена Европы. Говорить о том, что Европа должна быть однородным христианским континентом, — это попросту ложная интерпретация того, что есть Европа. И опасная. У нас есть важное христианское наследие — Католическая церковь, Православная церковь, протестанты, иудеи, но ислам присутствовал в Европе на протяжении многих веков. Надо знать, что число беженцев, приехавших в Европу в разгар миграционного кризиса — в 2015 году, примерно 1,5 млн человек. Это менее трех десятых процента населения ЕС. Да, в разных странах доля мусульман растет. Например, во Франции она составляет от 6 до 7%, если не ошибаюсь. В моей стране, кстати, далеко не всем мусульманам нравится, чтобы их так называли. Несмотря на культурное наследие, некоторые предпочитают, чтобы их считали, например, франко-алжирцами. Не все они идентифицируют себя с исламом, так же как не все идентифицируют себя с христианством. Моя семья — католическая, но я никогда не говорю о себе, что я — католичка. У каждого может быть то или иное отношение к религии, каждый волен отождествлять себя с какой-либо верой или вовсе нет. Идентифицировать всех въезжающих в Европу беженцев с исламом — значит отрицать сложность идентичности, надо с великой осторожностью к этому подходить.

Пабло Пикассо. Эскиз обложки журнала «Минотавр». 1933Александр Родченко. Композиция. 1919