Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Берлинский форум

Тема номера

Вызовы и угрозы

Общество и СМИ

Гражданское общество

Точка зрения

Горизонты понимания

Наш анонс

Nota bene

Номер № 76 (1-2) 2019

«Мы выбираем, нас выбирают…»

Борис Макаренко, президент Центра политических технологий

В название темы я решил вынести строчку из песни, которую в фильме «Большая перемена» исполняет Светлана Крючкова на слова известного советского поэта Михаила Танича: «Мы выбираем, нас выбирают, как это часто не совпадает».

Можно подумать, что речь пойдет о фальсификациях на выборах. Нет, не совсем про выборы, скорее про партии. Про электоральную проблему. Даже там, где чистота процедур не вызывает сомнений, очень часто люди выбирают своих представителей, вроде бы достойных и лучших, а потом оказываются недовольными результатами их политической деятельности. Нет счастья в жизни. Почему так? И в чем тут порок? И порок ли? Вот об этом и пойдет речь. Но сначала несколько общих замечаний.

Во-первых, какой главный выбор мы в России — и не только — делаем, приходя на выборы? Выбор «за» или «против» власти? Но это не первая, и даже не вторая функция. Первая функция — мы выбираем себя как представителей единого политического сообщества. Будь то одна деревня, если мы выбираем сельсовет, или политическая нация, если мы выбираем из одного и того же набора кандидатов в президенты или одного из кандидатов в депутаты парламента. Это самая массовая форма политического участия.

Второе вводное замечание. Выборы конкурентны. Иначе все сводится к очень важной, но лишь ритуальной функции. Мы выбираем из соперничающих политиков. В чем смысл этой конкуренции? К сожалению, в России под конкуренцией понимается только одна важная составляющая — та, которую в англо-саксонском мире принято называть horse race, лошадиные скачки. Какая лошадь на полкорпуса впереди, на каком из жокеев камзол ярче, кто подрезал соперника на повороте. Если вся конкуренция сводится к этому, мы получаем грязные политтехнологии, случайный выбор — и тогда разочарование почти неминуемо.

У нас в России, к сожалению, всегда было мало, и сейчас не становится больше, второй важной составляющей конкуренции — конкуренции идей и программ. Не просто опередить своего соперника, а доказать части общества, что верна именно твоя политическая программа.

Третье вводное замечание: выборы — это по определению выборы представителей в какой-то орган. В большинстве случаев мы выбираем людей, которые нас будут представлять во власти. И будучи избранными, они на самом деле абсолютно свободны в своих политических действиях. Они нам ничем не обязаны за то, что мы один раз за них проголосовали. Мы их можем наказать за то, что они неправильно себя ведут, только через 4–5 лет на следующих выборах, выбрав кого-нибудь другого.

Как формируется политическое представительство, многопартийность? Откуда берутся партии? Классическая модель, описанная в литературе на примере Европы и Северной Америки: в обществе существует естественное размежевание интересов, главное из которых социально-экономическое — «богатые и бедные». Есть противостояние людей религиозных и светских, жителей города и села, центра и периферии и много других. В каждом обществе существует специфический набор противостояний. Соответствующим образом формируются и партии, которые отражают тот или иной набор предпочтений. Политологи уже давно научились определять, сколько партий нужно в зависимости от размежевания по тем или иным разделительным линиям миропонимания, различных страт населения.

Забегая вперед, скажу: во всех классических демократиях эта формула выдерживается практически идеально. Точнее, она идеально выдерживалась во второй половине XX века, я чуть позже скажу, какие хаотические процессы пошли в стабильных демократиях. Но все равно эта формула в целом выдерживается. А на всем посткоммунистическом пространстве, в том числе и в России, эта формула не работает. Значит, с нашим политическим представительством что-то не то.

Современная многопартийная система представительства интересов складывается после войны, когда западный мир пережил кошмар Второй мировой войны и решил обезопасить себя от угрозы фашистского экстремизма справа и угрозы экстремизма слева — от коммунизма. А партии занялись формированием рыночной экономики, конкурентной среды и социальной демократии. Вот на этом был построен и счастливо жил, со всеми оговорками, весь западный мир. Главным становилось размежевание социально-экономическое: как распределять общественный продукт. И (опять же в обобщенном виде) классовый конфликт, о котором говорили классики марксизма-ленинизма, которым наше старшее поколение пичкали в школах и университетах, западный мир из эпохальной борьбы превратил в рутинный торг по перераспределению ресурсов. Этот процесс лежит в основе формирования классической либеральной демократии и неолиберализма как современной модели. Казалось, что ее ареал ограничен традиционным Западом, плюс какие-то очаги типа Японии. Но в конце XX века стали происходить два разных интересных процесса. 

Во-первых, западный мир стал жить так хорошо, так либерально, что в нем появились новые ценности, их называют «постматериалистическими». Это в первую очередь экология (отсюда бурный рост числа зеленых партий), это ценность «недискриминации» и толерантности ко всем меньшинствам, в том числе этническим, конфессиональным, по признаку сексуальной ориентации. Мир стал более терпимым. Старые партии — левые, правые, консервативные, либеральные — не всегда эти новые веяния улавливали.  Появились новые игроки. Сначала левые, зеленые, и они поймали своего избирателя, это так называемый новый левый. Традиционный левый — это синий воротничок, член профсоюза, рабочий класс. Он голосовал всегда за социал-демократов. А новый левый — это скорее образованный горожанин, средний класс, неплохо живущий, которому хочется комфортного качества жизни. Он озабочен и экологией, и терпимостью, и всем набором гражданского участия. Где-то этот новый левый пришел к традиционным социал-демократам и либералам, где-то он сформировал свои партии.

Новые правые, цепляющиеся за старую повестку дня... не хочу повторять ошибку за Хиллари Клинтон и называть это «корзиной отбросов»... Там есть действительно деклассированные люди и люди реакционных взглядов. Но в основном это просто те, кто от перемен в мире проигрывал, а не выигрывал. А это и тот же нижний средний класс, и синие воротнички — те, кто терял рабочие места, потому что их выдавливали в Китай и в «третий мир».

До последнего времени «новые правые» оставались совершенно маргинальным сообществом. «Национальный фронт» во Франции — одна из самых давних новых правых партий — долгое время не была серьезным игроком на французской политической арене. Все сломал кризис 2008–2009 годов, потому что после него либеральный миропорядок перестал приносить людям удовлетворение в виде материальных благ, гарантию рабочего места. Плюс именно в это время из-за кризисных явлений и на Ближнем Востоке, и в Северной Африке в Европу хлынула не волна, а цунами мигрантов, которые нарушили привычный уклад жизни. Используя трудности демократических процессов в западном мире, новые правые смогли подхватить и многократно усилить крик отчаяния низов. Они стали их представителями. Если посмотреть, кто голосовал за Трампа, — это синие воротнички, которые раньше голосовали за демократов. То есть левые голосуют за правых, вот один из парадоксов. Либо это люди, которые раньше вообще не голосовали.  Новейшее же проявление этого же феномена — «желтые жилеты» во Франции, которые не нашли себя, голосуя и за Марин Ле Пен, правую популистку, и за Жан-Люка Меланшона, левого популиста. Те проиграли, и их чаяния оказались неудовлетворенными. А Макрон их не устраивает — слишком радикальные реформы он начал. И они вышли на улицы, уже не претендуя на то, что их представит кто-то в парламенте, они в это не верят. Вот такая новая форма участия, политического процесса, и, конечно, интересно, что из этого получится.

Второй процесс, который начался в конце XX века, это третья волна демократизации. Конкурентные выборы и многопартийность появляются в трех десятках стран посткоммунистического лагеря. Главная особенность традиционной партийной системы на Западе — ее отступление под натиском правых и левых популистов, но все-таки там сохраняются левая и правая оси в их политике, в то время как коммунистический режим закатывал под асфальт все объективные размежевания. Люди были разными, но сформулировать эту разность, развести свои интересы, объединиться по ним в легальном поле при коммунистическом режиме было невозможно. Классовый конфликт был решен, и все были равно бедными. Никто не был очень бедным, но никто не был и богатым. Церковь была практически удалена из общественно-политической жизни. Уже прошло с тех пор более одного поколения, но устойчивых партийных систем, основанных на объективных размежеваниях, в посткоммунистических странах не появилось. Процесс был хаотичным.

Исследователи описывают обычно три, а я добавлю — четыре типа политических партий сформировались в западной части посткоммунистического пространства. Венгрия, Польша, Балканские страны. Там все же появились «программные» партии. И социалисты, и демократы. Но они тоже сейчас отступают перед натиском других партий.  Появились там и персоналистские партии. (В России яркий пример такой партии — ЛДПР во главе с Жириновским.) И таких политиков много. Кто захватил самую высокую кочку, кто громче всех крикнул, за тем и пошли. 

Либо партии клиентелистские — с элитными фигурами, которые больше и убедительнее других своим избирателям что-то обещают. Выборы в этих странах по международным критериям свободные и справедливые; речь не идет о массовых фальсификациях. По словам болгарского политолога Ивана Крастева, в Центральной и Восточной Европе люди поняли, что можно иметь свободные выборы, можно отстранять политиков от власти и менять их на других, но политический курс и их жизнь серьезно от этого не меняются. Назову несколько политических партий, которые заседают в парламентах центральноевропейских стран: «Политика может быть другой» в Венгрии, «Акция неудовлетворенных граждан» (Чешская Республика), «Кому принадлежит государство» (Латвия). Это так называемые антипартийные партии. Партии, которые, как и в западно-европейских странах, говорят, что правящая элита прогнила и вас обманывает, а мы будем другими. Это помогает — с той точки зрения, что эти партии получают немалую долю голосов и проходят в парламенты (выясняется, что у популистов западных и центрально-европейских возможности «купить» голоса избирателей тоже есть), но я не знаю ни одного примера, чтобы, попав в парламент, какая-то из названных партий предложила серьезную альтернативу другим программам.

Есть и исключения. Венгерская партия «Фидес», активистов которой я, кстати, помню с начала 90-х годов, в переводе на наш язык тогда это были «гайдаровские мальчики», сторонники шоковой терапии, абсолютно либеральных прозападных взглядов. Но со временем они поняли, возможно цинично, что политика без цинизма не существует, что в Венгрии, стране консервативной, с сильными националистическими настроениями, социальный консерватизм более перспективен. И партия «Фидес» перекрасилась в консервативные тона, поглотила традиционных венгерских христианских демократов, и сейчас партия — один из оплотов правопопулистских сил, которую характеризует не только соответствующая риторика. Она серьезно демонтировала такие институты современного демократического государства, как независимая юстиция, независимые СМИ и т.д. Это негативный пример.

Но есть и позитивный — Греция, которая сильнее других пострадала от финансового кризиса 2008 года. Левая партия под названием «Сириза» выиграла выборы на жесткой критике Евросоюза, на угрозах выхода оттуда. Но именно эта партия сумела согласовать план вывода Греции из финансового кризиса в рамках Евросоюза. Они взялись за дело.

Так что опыт очень разный. Я не готов судить о том, насколько в каждом конкретном случае это соответствует чаяниям избирателей. Но вот так осуществлялось представительство.

А что на посткоммунистическом пространстве? К сожалению, все те же кризисные явления, что и у наших соседей, плюс еще менее развитая многопартийность. 

Две из бывших советских республик и сегодня не имеют партийных систем, даже номинальных. Это Белоруссия и Туркменистан. В некоторых странах многопартийность чисто фасадная. (Не в России. В России многопартийность и плюрализм существуют, хотя и ограниченно.)

В большинстве из этих стран, включая Россию, появилась доминантная партия. Доминантные партии — не новость для западного мира. Очень часто именно при помощи доминирования одной партии, то есть некоего электорального ограничения конкуренции, странам удавалось преодолеть жесточайший кризис в своем развитии. Все три страны, проигравшие Вторую мировую войну, Германия, Италия и Япония, новый демократический строй создавали через доминантную партию. Либерал-демократы в Японии. В Италии христианско-демократическая партия до 1990 года не была полным монополистом, но возглавляла все правительства. Рухнула эта система тогда,когда распался коммунистический мир. Ну и когда все итальянские крупные партии попались на сверхмасштабной коррупции. Справа там, кстати (возвращаясь к персоналистским партиям), только такая спорная, но очень харизматичная личность, как Сильвио Берлускони, смог собрать нечто работающее.

Так что тенденции к персонализации партийного представительства не уникальны. Они очень сильны в Латинской Америке. Уго Чавес был таким. К сожалению, каждый чавизм вырождается в мадурство, что мы видим в Венесуэле сейчас.

В таких же странах, как Казахстан, Узбекистан и Россия, доминантные партии в отличие от названных выше, строятся не снизу как коалиция элит. Это партии, поддерживающие избранных всенародно, харизматичных, популярных президентов. Поэтому, по сути, они являются вспомогательным механизмом.

Я не люблю параллели политики и экономики с рынком, но иногда без них не обойтись. Есть в экономике понятия: «рынок покупателя» и «рынок продавца». В классической модели партийная система — это рынок покупателя. Есть в обществе религиозные и светские люди — у них будет запрос на партию религиозную и светскую, есть богатые и бедные — на партию богатых и партию бедных. Потому что все эти общественные размежевания складывались столетиями. Там же, где этих размежеваний нет, это рынок продавца: кто с самой высокой кочки крикнул, что моя партия, мой товар самый лучший, тот и получит. (Дай Бог здоровья Владимиру Вольфовичу Жириновскому! Не было бы его, в России была бы партия с националистической программой. Можно назвать в этой связи такие персоны, как Александр Лебедь, Дмитрий Рогозин. Они могли бы возглавить такие партии. Это были бы совершенно другие партии, не похожие на ЛДПР. С другой конфигурацией электората.) Когда на таком рынке появляется монопольный игрок, а доминантная партия — это как раз такой игрок, то с формированием адекватной системы отражения общественных интересов становится еще труднее.

И наконец, Россия, поговорим о ней. Во-первых, при существующей ситуации, монопольном игроке плохо с делебирацией — конкуренцией программ. Власть свою политическую программу формулирует и продвигает. Вы можете быть с ней согласны или не согласны, это разговор не для сегодняшнего дня, но она есть. Другим в такой ситуации очень трудно сформулировать альтернативу. В отличие от 1990-х годов, когда масштабных политиков с опытом руководства регионами, министерствами, какими-то крупными структурами было много, если вы посмотрите на сегодняшние оппозиционные партии, вы почти не найдете тех, кто когда-то чем-то крупным руководил и имеет соответствующий горизонт политического и управленческого мышления. Сейчас, когда я смотрю на программы наших партий даже на федеральных, и уж тем более на региональных выборах, иногда плакать хочется, оттого что они даже не в состоянии понять, сформулировать толком и донести до избирателя чаяния своего города, своего региона. Очень серьезная проблема.

А что у нас есть? К сожалению, помимо такой модели политической культуры, как общество граждан, бывает и общество подданных. Подданный — это человек, который вполне может быть современным и образованным, разбираться в политике, но не мыслит себя участником этой политики. В российских условиях, где частной собственности, рынку еще очень мало лет, такой человек больше полагается в своей жизненной карьере на то, что ему даст государство, а не на то, что он заработает сам. Он не имеет положительного опыта, он слишком мало вокруг видит примеров, как человек сам построил карьеру, достаток, дом в хорошем смысле этого слова.  Если посмотреть на наш электорат, с одной стороны, и на партийные программы — с другой, я бы сказал, что у нас идет конкуренция трех групп подданных. Из четырех наших парламентских партий, три — это партии, которые рассчитывают на голоса тех, кто ждет всех благ от государства. Я упрощаю. В «Единой России», безусловно, в электорате есть очень разные люди, которые очень успешно построили свой жизненный путь, но они идут за государством как за монопольным политическим игроком. «Единая Россия» — это электорат лояльных подданных, живущих по формуле: «Спасибо что мы это получаем, хорошо бы в два-три раза больше, но спасибо и на этом». Есть подданные разочарованные, которые к государству и ко всей системе относятся неплохо, но жизнь им приносила, особенно в последние годы, слишком мало радостей и слишком много проблем: «Ой, ну что ж так мало и почему меньше, чем вчера?!» Это электорат «Справедливой России». Есть электорат: «Ой, ну что ж вы с нами делаете, ну вы вообще!..» — это скорее электорат Компартии. Пока конкуренция идет между этими партиями, надежд на то, что программная конкуренция станет лучше и что-то принесет, у меня мало. Особо стоит партия 

ЛДПР. У нее очень сложный электорат. И там тоже очень разные люди, в том числе много людей, носивших погоны. Но это партия с самым молодым электоратом. За ЛДПР мало кто голосует в пенсионном возрасте. Это либо студенты, либо такие же синие воротнички, которые голосовали за Трампа в Мичигане и принесли ему победу. Это преимущественно мужчины, отцы семейств, а они свою семью не могут нормально обеспечить, им не хватает квалификации, образования, соответственно нет достойной работы и невысокие доходы. Но это люди, которые рассчитывают на себя. Доля людей, которые работают в негосударственном секторе экономики, в электорате ЛДПР самая высокая. Это партия наименее патерналистская.

Можно сказать, но есть же в России новый средний класс, в основном это жители крупных городов, хорошо образованные, многие их них заняты в сервисной экономике, как предприниматели или наемные служащие. С политическим представительством этой страны дела совсем печальные. Либералы первой волны, а это и «Яблоко», и «Демократический выбор России», и СПС сошли со сцены. Тут сочетание двух факторов. С одной стороны, власти эти люди были наиболее неудобны как конкуренты, потому что они как раз представляют граждан — тех, кто требует для себя участия в политической жизни, в обсуждении принятия решений. И второе — при всем уважении к лидерам этих партий, слишком часто они наступали на одни и те же грабли, дрались сами с собой. Вспоминается выпуск программы «Куклы» на НТВ в 1996 году между двумя турами выборов президента. Они сделали выпуск программы про последствия якобы победы Зюганова. И в этом выпуске 

Гайдар и Явлинский в таких черных телогрейках в лагере встречаются, катя друг на друга тачки со щебенкой. «Ну, Егор Тимурович, я же вам говорил, что объединяться надо!» — «Нет, Григорий Алексеевич, это я вам говорил, что объединяться надо!» И покатили тачки дальше. Вот, к сожалению, эта проблема у нас есть и сейчас.

Долгое время казалось, что результаты всех выборов у нас предрешены, пока в 2018 году единый день голосования не принес неожиданных результатов. Вот два моих наблюдения про это голосование. Первое — естественно, на настроениях сказалась пенсионная реформа и повышение пенсионного возраста. Это было не главной причиной, а триггером протестных настроений. С конца 2014 года, к сожалению, доходы наших граждан ползут вниз и за эти годы сползли пунктов на десять в среднем. И такого затяжного спада с начала 1990-х годов в экономике России ни разу не было. Слишком долго большинство россиян надеялись перетерпеть, верили, что все станет лучше, что этот кризис, как и кризис 1998 и 2008 годов, будет коротким, потом будет становиться лучше. Слишком долго они не отказывали самим себе и власти в надежде на то, что станет лучше.

Повышение пенсионного возраста стало тем триггером, который переломил этот тренд. Здесь идеальных расчетов быть не может, но, грубо говоря, по сравнению с думскими выборами 2016 года «Единая Россия» потеряла на выборах Законодательных собраний в субъектах Федерации порядка 15 пунктов. Эти 15 пунктов почти идеально точно распределились между КПРФ, «Справедливой Россией» и несколькими их клонами, коих у нас появилась добрая дюжина. ЛДПР получила практически столько же, сколько в 2016 году. То есть ее электорат остался таким же. Тот, кто разочаровывался, от «Единой России», от лояльного подданничества переходил к разочарованному или разгневанному.

И второе — губернаторы четырех регионов не смогли добиться победы в первом туре. Один из моих коллег, Александр Кынев, на следующий день назвал эту ситуацию так: «хоть за черта лысого, только не за “Единую Россию”». Цинично. Но два урока из этого. Первый: извините, я могу хорошо или критично относиться к «Единой России», но уж точно не хочу, чтобы ее во власти сменили «черти лысые». Ни у одной из этих партий программ, которые мне нравились бы больше, чем программы «Единой России», я не читал. Люди просто выразили свое недоверие власти, это был референдум о недоверии, в рамках, к сожалению, этой схемы. Конкуренция, которая ограничена по набору партий и игроков, и конкуренция, в которой очень мало программной составляющей, лишена спора по существу. Но то, что система сработала и настроения граждан были выражены и зафиксированы, дает мне некоторый оптимизм.

Бальтюс. Улица. 1933Энди Уорхол. Серп и молот. 1977