Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Берлинский форум

Тема номера

Вызовы и угрозы

Общество и СМИ

Гражданское общество

Точка зрения

Горизонты понимания

Наш анонс

Nota bene

Номер № 76 (1-2) 2019

Три фронта «общества граждан»: усиление конфликтности

Андрей Колесников, руководитель программы «Российская внутренняя политика и политические институты» Московского центра Карнеги

Гражданин» — важнейшее для советского обихода понятие, поначалу идеологизированное, а потом превратившееся в бытовую рутину, в СССР было лишено какого-либо содержательного смысла, кроме обозначения принадлежности к государству, то есть гражданства.

Гражданин как обладатель гражданских и политических прав не был известен советской системе. В СССР «гордый дух гражданства» воспевался исключительно в контексте борьбы с царизмом и его наследием, а подлинным гражданином объявлялся, как в поэме Евгения Евтушенко «Братская ГЭС», именно поэт, который «в России больше, чем поэт».

Собственно, гражданами советские люди почувствовали себя в годы перестройки: от них уже что-то зависело и они участвовали в выборах. Появилось понятие «неформальное движение», что означало не только выход гражданской активности из-под контроля партии, но и в принципе за институциональные рамки советской системы (советы, профсоюзы, комсомол и т.д.).

Нормальное понимание гражданина как обладателя прав — это уже предмет регулирования постсоветского конституционного права. Транзит от коммунизма к политической демократии и рыночной экономике означал и формирование вполне здорового гражданского общества, к мнению которого, несмотря на  некоторую специфичность правления в ельцинский период (война в Чечне, конфликт с парламентом и рождение конституции президентской республики), государство прислушивалось.

Гражданское общество в России — своего рода зонтичное понятие, которое покрывает как одобряемую государством активность, так и не одобряемую. Под «обществом граждан» или «обществом сознательных граждан» мы будем понимать тот тип гражданской активности, который противостоит давлению власти и основан на либеральных и демократических ценностях. Существование этой части гражданского общества не по его вине подчинено конфликтной логике. И на его трех фронтах противостояния, а также на том, какого типа структуры входят в гражданское общество, мы остановимся чуть ниже. 

Но сначала — о том, как современное российское государство проникает в гражданское общество и, по сути, «национализирует» его.

Этатизация общества

В постъельцинский период по мере «взросления» авторитарного режима* государство последовательно возвращалось в политику, экономику, духовную и социальную сферы. Кризис представительства в политике и эрозия институтов сопровождались огосударствлением гражданского общества. Расколоть гражданское общество на готовых сотрудничать с властью и не готовых, запугать репрессивным законодательством — эти задачи вполне успешно решались в последние годы авторитарным государством. Этатизация общества — одно из важнейших свойств и одновременно целей современной российской политической системы. В такой ситуации, по выражению Егора Гайдара, «общество становится колонией государства»*.

У власти есть все инструменты (и инструментарий начиная с 2012 года все время пополняется), чтобы формировать имитационное, подчиненное государству гражданское общество. Один из таких инструментов — плановые и особенно внеплановые проверки Минюстом политически «неблагонадежных» структур гражданского общества, например «Мемориала» и движения «За права человека»*. Неисчерпаемы и законодательные инициативы. Например, в самом начале 2019 года Минюст разработал поправки к закону «Об общественных объединениях» ― об обязательной регистрации не имеющих юридического лица некоммерческих объединений. Без включения в новый реестр такие НКО будут лишены прав общественных объединений, включая использование наименования, проведение собраний и митингов и распространение информации о своей деятельности*.

Вертикальна не только власть, но и ее восприятие. Это заметно даже по явке избирателей. Голосуют, исполняя ритуал законопослушности, прежде всего за федеральную власть. Как правило, меньше людей приходят на избирательные участки в регионах, мало — на выборах муниципальных. Люди так и не поняли, что с помощью локальных властей можно научиться решать проблемы и пытаться соуправлять. Муниципальные выборы в Москве в сентябре 2017 года отличались невысокой явкой (14,82%), хотя, казалось бы, именно на этом уровне простые москвичи могли бы повлиять на ситуацию в городе и в своем районе.

Локальные сообщества ― «третье основание для процветания»* наряду с государством и экономикой. Но если государство присутствует везде, в том числе в экономике и на локальном уровне управления, как решать проблемы местных сообществ?

«Общество граждан»  против «общественности»

Подлинное гражданское общество («общество граждан») в сегодняшней России рождается через ненасильственное*, но конфронтационное сопротивление ― гражданское неповиновение. Последнее, по определению американского философа Джона Роулза*, связано среди прочего с возможным нарушением закона и готовностью понести за это наказание.

В случае российского сопротивления ситуация сложнее. Люди сопротивляются властям, которые, сами нарушая закон (в частности, статью 31 Конституции о свободе собраний, имеющую прямое действие), имеют при этом все возможности для легального обоснования законности своей позиции. Примером может служить омоновец, который тащит в автозак молодого человека, вышедшего на несанкционированный митинг, или представитель компании-застройщика, имеющий все бумаги и согласования для сноса целого городского квартала вполне жизнеспособных домов. Даже если протест ненасильственный, сопротивление полицейскому при защите собственного двора от бульдозера застройщика будет расценен в лучшем случае как административное правонарушение, в худшем — как уголовное.

«Общество граждан» вступает в конфронтацию нескольких типов.

Первый и главный тип конфронтации —с государством.

Второй ― с инертной частью общества, в котором нет никаких признаков гражданского и гражданственности. Это конфронтация с «человеком толпы», «современным массовым человеком», который «полностью противоположен citoyen» (Ханна Арендт)* и иногда пассивно, а иной раз агрессивно готов поддерживать государство.

Третий, особый тип конфронтации — с той частью общества (мы называем ее общественностью), которая активна, считает себя гражданским обществом, но при этом работает под контролем государства и конкурирует с неприемлемыми для власти гражданскими организациями. Часть структур общественности исповедует консервативную идеологию.

Это комьюнити претендует на гранты или как минимум поддержку от государства и получает их. Оно выстраивает вместе с государством общественные организации, выполняет роль субститута тех структур, которые занимались гражданской работой, но отсечены от нее, — например, будучи объявленными иностранным агентом. Для координации работы с обществом власть создает своего рода «министерства»: общественные палаты, структуры Объединенного народного фронта. При этом, выстраивая свою, подконтрольную «общественность», государство подражает независимому гражданскому обществу, используя его технологии, перехватывая термины и инициативы*.

Для государства опасна самостоятельность. Например, в волонтерах, которые тушат пожары, оно способно увидеть зерно активности, потенциально опасной в политическом смысле. Его устраивают только свои волонтеры, проверенные на лояльность.

Некоторые организации «общества граждан» вынуждены переходить в сектор контролируемой властью «общественности», чтобы выжить и продолжать свою деятельность. Особенно это касается структур, занимающихся социальными вопросами.

В случае России в зонтичное понятие «общественность» можно включить организации, которые принято относить к «консервативному гражданскому обществу»*. Эти группы поддерживаются государством, прямо или косвенно. Например, управление по работе с казачеством московской мэрии совершенно официально привлекает казачьи организации к охране общественного порядка. При этом загадочные казачьи формирования участвовали в насилии над митингующими 5 мая 2018 года; соответственно возник вопрос, на каком основании они это делали и не теряет ли государство монополию на легитимное насилие. Подобного рода «общественные» организации, в том числе НОД (Национально-освободительное движение) и SERB, известные нападениями на гражданских и политических активистов, поддерживаются силовыми структурами*.

И еще одно замечание. Возможно, в случае России само понятие «консервативное гражданское общество» все-таки является contradictio in adjecto ― противоречием в определении, примерно таким же, как и «нелиберальная демократия». Консервативные группы активны, иногда формируются без помощи государства (в России они как минимум должны не раздражать государство и заниматься морально поощряемой «патриотической» деятельностью) и в этом смысле могут быть оценены как гражданские. Но если их активность, по сути, направлена против реализации прав и свобод, прежде всего политических, она едва ли может быть признана гражданской в собственном смысле слова, потому что противоречит классическому значению понятия «гражданин». «Консервативное гражданское общество» прямо противостоит «обществу граждан».

Негативная платформа сопротивления

Процессы, происходящие в сегодняшнем российском обществе, пока еще рано называть деэтатизацией: поддержка большинством российского населения символов величия российского государства и вера в мощь государственного интервенционизма еще слишком велики. Базовые ценности большинства граждан носят рационально патерналистский характер. В условиях современной России разумно уповать почти во всем на государство, потому что возможностей для активного независимого, в том числе рыночного, поведения не так много, а в последнее время даже меньше, чем раньше*. Тем не менее в очень специфических формах и на негативной, конфликтной основе этот процесс начался.

Характерные приметы последнего времени ― сопротивление ряду исходящих от власти инициатив: сносу двух вполне жизнеспособных кварталов в московском районе Кунцево, где девелоперская компания ПИК в союзе с московской мэрией решила построить новые дома*; сносу московского Киноцентра, где те же застройщики в союзе с той же мэрией собираются построить новый гигантский комплекс апартаментов*; программе московской мэрии «200 храмов», — принимающее иной раз самые жесткие формы*.

Нетрудно заметить, что самые резонансные истории почти однотипны: это прежде всего Москва (хотя география такого рода событий расширяется*); это очень большие деньги, которые есть в большинстве случаев именно в столице страны или в других крупных городских агломерациях*; это совместные усилия городских управленческих структур и близкого им бизнеса по вторжению, если угодно, в экосистему горожан; это следствие навязывания модели реконструкции, которая нравится городскому руководству, но не нравится значимому числу горожан.

Таким образом, вроде бы технические проблемы, ввиду способа их решения, превращаются в темы гражданского звучания, а при определенных условиях и политического. Граждане-неофиты начинают сопротивляться. При этом они защищают не просто свои частные пространства и собственность, но и то, чего раньше советский и постсоветский человек совершенно не замечал: пространство публичное ― парки, скверы, дворы. Защита публичного пространства от вторжения внешней силы становится основой для гражданского объединения.

Симптоматичен и другой пример — массовые митинги в Архангельской области против масштабных планов захоронения московского мусора на территории этого субъекта Федерации*. Создаются организации, например движение «Комитет защиты Вычегды», для сопротивления завозу мусора из Москвы*. «Мусорные протесты» — новое явление, опять-таки связанное с как бы техническим вопросом*. Но в той же логике, что и с сопротивлением сносу домов, эта проблема перерастает свой технический характер и обретает гражданский смысл.

Разделение ответственности, сопротивление внешней силе как общее дело, res publica — это и есть процесс рождения гражданина. Переход от негативной идентификации и солидарности к позитивной — следующий шаг, и сделать его очень сложно, учитывая увеличение числа запретов и ловушек ― «законных», то есть законодательно устанавливаемых государством*. Это процесс дебюрократизации гражданского общества. Новые способы и формы его существования предельно неформальны. Они концентрируются на решении конкретных проблем, гражданские объединения чрезвычайно подвижны и мобильны. Иной раз они носят ситуативный и временный характер, что не снижает ценности усилий граждан. В этом смысле можно говорить о процессе «низовой модернизации». Если государство не готово быть современным и открытым к сотрудничеству с гражданами, они сами начинают выстраивать свою параллельную модернизационную «горизонталь».

Формирующееся на новой основе «общество граждан» не только конгломерат организаций. Это и сообщество индивидов, которые необязательно должны объединяться в формальные структуры. Гражданин ценен сам по себе, а не потому, что он с кем-то объединен. «Общество граждан» ни в каком виде не власть, даже не альтернативная, не параллельная. Это то, что противоположно власти.

И в этом смысле не вполне правильно измерять зрелость гражданского общества, например, готовностью участвовать в протестах. Это важный, но не слишком точный индикатор в условиях атомизированного и поляризованного общества и жесткого авторитарного государства. Выход на улицу физически опасен для протестующего и в последние годы (в отличие, например, от протестов против монетизации льгот в 2005 году) почти не оказывает влияния на ход событий или на решения властей.

К тому же заявленная в ходе опросов готовность участвовать в протестах, как правило, декларативная, если только речь не идет о защите конкретного интереса конкретного сообщества, как в случаях насильственной реконструкции в Москве или захоронения мусора. На пике недовольства пенсионной реформой в июле 2018 года готовность принимать участие в массовых акциях протеста с экономическими требованиями выразили 28% опрошенных, а с политическими — 23%. Но эти высокие значения не соответствовали реальному поведению граждан, совершенно не собиравшихся выходить на улицы.

Хороший пример индивидуального сопротивления, и тоже на негативной основе, — стремительный сбор денег на выплату беспрецедентного штрафа, явно политически мотивированного, назначенного журналу (в результате давления на него ставшего интернет-изданием) The New Times. Деньги перечисляли далеко не только читатели журнала. В основном это были просто люди, возмущенные явно несправедливыми действиями властей по отношению к независимому медиаресурсу — при полном понимании самоценности неподцензурной прессы*.

«Поезд изменений», идущий по кругу

В московском метро иной раз появляются обильно раскрашенные поезда. Один из них называется «Поезд изменений». Разные вагоны тематически описывают те или иные общественные инициативы, поддержанные властью, например движение волонтеров-медиков. Идея изменений, если судить по этим агитпоездам, принимается властью. Однако в ответ, вместо модернизационных усилий, государство просто «отзеркаливает» деятельность «общества граждан» и пытается его вытеснить, заменив подконтрольной и проверенной «общественностью». На всякую потенциально массовую инициативу власть отвечает либо созданием своей собственной структуры (влиятельное провластное Военно-историческое общество делает почти незаметной активность Вольного исторического общества), либо «национализирует»  проект, маркируя его как свой («Бессмертный полк»). За неподконтрольными проектами, которые оно не готово «национализировать», государство внимательно наблюдает: например, «Последний адрес», становясь все более массовым, начинает постепенно вызывать раздражение у власти. В Санкт-Петербурге местные властные структуры уже пришли к выводу, что размещение табличек в память о жертвах репрессий нарушает местное законодательство*.

Спрос на изменения действительно существует*. Но, если говорить о массовом спросе, он очень неопределенный и носит в целом патерналистский характер, ориентированный на редистрибуцию национального продукта.

Интерес властей, имитирующих изменения, — перехватить повестку у гражданского общества, превратить государство в безальтернативный источник финансирования и поддержки гражданской, благотворительной и прочей активности. Государство предлагает свою повестку «изменений» и соучастия в них. Пытаясь сформировать лояльного гражданина, оно предоставляет члену общества поле для морально одобряемой активности — лишь бы он не выходил на площадь.

Характерен пример поддержки государством волонтерского движения; на эту тему в декабре 2018 года было даже организовано заседание Госсовета*. Официальные данные впечатляют. С 2017 года для НКО открыт доступ к оказанию социальных услуг за счет бюджетов. Для этого они должны получить особый статус исполнителей общественных услуг. На 1 декабря 2018 года в Российской Федерации зарегистрировано 210 тысяч некоммерческих организаций, которые по своим организационно-правовым основам соответствуют деятельности как социально ориентированные. По линии Фонда президентских грантов в 2018 году 900 волонтерских проектов получили финансирование на сумму 1 млрд 700 млн рублей.

Каждый пятый гражданин России, докладывала на заседании Госсовета социальный вице-премьер Татьяна Голикова, должен стать волонтером. Едва ли такая активность может быть исключительно добровольной. Происходящее похоже на замещение социальных государственных сервисов бесплатной рабочей силой.

А в случае с формированием «кибердружин» («казачий дозор»), ведущих реестр запрещенных сайтов, ― это своего рода аутсорсинг подконтрольным «консервативным гражданским обществом» контрольно-надзорных функций государства*. В случаях же, когда «казаки» следят за «общественным порядком», можно говорить об отказе государства от монополии на легитимное насилие.

Такой «поезд изменений» просто обречен ходить по кругу.

Заключение

Итак, «общество граждан» и его представители в России находятся в непростом положении. Они могут пойти на сделку с государством и работать на него и на его условиях. Де-факто это означает и открытую политическую поддержку режима, и превращение в «общественность». Другой путь ― маргинализация, обретение статуса изгоев, обреченных на перманентный конфликт с государством. В результате в обществе продолжают нарастать конфликтность и поляризация.

У государства нет намерения иным образом строить отношения с гражданским обществом, и это вписывается в устойчивую тенденцию к огосударствлению всех сфер жизни. Гражданское общество не исчезнет, а станет существовать параллельно государству, и не всегда в форме НКО или иных организаций. Чаще это будет жизнь неформализованная, основанная на строительстве горизонтальных сетей и, как правило, с преобладанием негативной повестки.

Джузеппе Пеноне. Без названия. 1981Франсис Пикабия. Беседа II. 1922