Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Берлинский форум

Тема номера

Вызовы и угрозы

Общество и СМИ

Гражданское общество

Точка зрения

Горизонты понимания

Наш анонс

Nota bene

Номер № 76 (1-2) 2019

Правление*

Л.Л. Блейк, британский юрист, специалист по конституционному праву

Эта книга о словах, в которых находит свое выражение власть. По замечанию Бенджамина Дизраэли, слово представляет собой основное орудие управления государством*.

Воля парламента находит словесное выражение в его актах. Даже для злодеев, говорящих на языке грубой силы, слово главаря — закон. Александр Солженицын достаточно полно раскрыл идею всесилия слова в предложенном им сценарии краха советского режима: «…Да, да, конечно, кто же не знает: не проткнуть лозою железобетонных башенных стен. Да вот догадка: может, они на рогоже нарисованы? … Советскую власть, вне всякого сомнения, могла бы взломать только литература. Режим был забетонирован до такой степени, что ни военный переворот, ни политическая организация, ни линия забастовочных пикетов не в состоянии свалить его или проделать брешь. Только писатель одиночка смог бы сделать это»*.

В приложении к книге я привел обширный фрагмент, воссоздающий ход коронационной службы Ее Величества Королевы Елизаветы II. …Регламент службы предусматривает, что в определенный момент архиепископ Кентерберийский должен приблизиться к коронационному трону Королевы, чтобы произнести следующее: «Наша милостивая Королева, дабы Ваше Величество обращалось мыслью к Святому Писанию и Закону Божию как к установлениям, определяющим саму жизнь и правление христианских государей, мы преподносим Вам Книгу — бесценный дар, равных которому нет в этом бренном мире». Затем модератор Генеральной ассамблеи Церкви Шотландии вручает Королеве Библию и произносит: «Здесь Мудрость. Вот Высший Закон и воплощение Слова Божия».

Возможно ли такое, что истинный смысл этих слов ныне утрачен, что от них остался лишь мистически-прекрасный ореол, окружающий древнее таинство коронации? Определяют ли они течение нашей жизни? И есть ли вообще какая-то власть от Бога? 

Автор книги склонен дать на последние два вопроса положительный ответ.

Рассмотрим простой пример — некоторые положения раздела 83 Регламента «О конструкции и эксплуатации моторных транспортных средств» 1969 года, касающиеся обеспечения безопасности*:

«1) использование моторного транспортного средства не является безопасным в значении, предусмотренном статьей 2 настоящего Регламента, если субъект самостоятельно использует либо обязывает другого субъекта или дозволяет другому субъекту использовать на проезжей части моторное транспортное средство, либо прицеп к моторному транспортному средству на пневмоколесном ходу, в случае…

f) если рельеф рисунка протектора шины, смонтированной на колесный диск моторного транспортного средства, а именно, мотоцикла, оснащенного двигателем, рабочий объем которого не превышает 50 кубических сантиметров, не просматривается на каком-либо участке поверхности шины, ширина которого составляет не менее 75% ширины поверхности шины, либо на каком-либо участке поверхности шины, длина которого равна длине окружности шины, а также если остаточная глубина рисунка протектора шины, смонтированной на колесный диск моторного транспортного средства или прицепа к моторному транспортному средству (за исключением моторных транспортных средств с поперечной рулевой тягой), не превышает 1 миллиметр на каком-либо участке поверхности шины, ширина которого составляет не менее 75% ширины поверхности шины, либо на каком-либо участке поверхности шины, длина которого равна длине окружности шины».

Едва ли нам удастся сразу определить, в чем именно может заключаться нарушение рассматриваемых положений Регламента, поскольку его текст довольно сложен для понимания. Но ситуация мгновенно проясняется, как только мы обратимся к соответствующей норме общего права: «Владелец транспортного средства, находящегося на автомагистрали, обязан… проявлять разумную заботу и осторожность во избежание причинения вреда иным субъектам, также находящимся на автомагистрали»*.
Ее содержание, в свою очередь, адресует нас к строкам из Евангелия (Мат. 22, 36-40):

36. Учитель! какая наибольшая заповедь в законе?

37. Иисус сказал ему: «возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душою твоею и всем разумением твоим»:

38. сия есть первая и наибольшая заповедь;

39. вторая же подобная ей: «возлюби ближнего твоего, как самого себя».

40. На сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки.  В свете сказанного особый интерес вызывают рассуждения о великой ценности двух упомянутых законов — любви к Господу и любви к ближнему, которые предлагает нам известный французский правовед XVII века Жан Дома*:

«Люди нарушают фундаментальные законы, в результате чего общество пребывает в состоянии, никоим образом не соответствующим тому, в котором данные законы выступали бы основой жизни и неиссякаемым источником единения. Однако закон любви к Господу, равно как и закон любви к ближнему, заложен в самой природе человека. Эти законы нерушимы, и ничто не может освободить людей от обязанности следовать им. Вне всякого сомнения… все прочие законы, регламентирующие жизнь общества, производны именно от фундаментальных законов, даже если состояние, в котором пребывает общество, не идеально».

Этот автор указывает на «все прочие законы»; то есть он считает противоречие между фундаментальными законами и их производными абсолютно невозможным. Поступательное движение мысли от общего к частному и уважение фундаментальных принципов — черты, присущие мировоззрению настоящего юриста. В ХХI столетии, как и в XVII, продолжают действовать те же фундаментальные нормы. И мы всегда можем обратиться к ним, если собьемся с истинного пути, но искренне пожелаем встать на него снова.

В решении по делу Bowman v Secular Society* Палата лордов в своей мудрости постановила, что христианская доктрина более не является частью правовой системы Англии. Трудно понять, что именно подтолкнуло лордов занять такую позицию, но то был 1917 год — золотая пора фабианства. Прецедентное судебное решение вынес лорд Самнер: «Милорды! При всем уважении к выдающимся юристам, утверждавшим, что “в Англии христианская доктрина является частью правовой системы”, их слова ценны лишь как пример судейского красноречия. Давайте зададимся вопросом: в каком объеме наша правовая система включает в себя христианскую доктрину и в каком объеме христианская доктрина входит в нашу правовую систему? “Нет проступка, не одобряемого христианством, который притом одобряло бы право. Иначе христианство не было бы частью правовой системы Англии, что противоречит действительности”, — так ответил на него верховный судья Бест. Но и его слова не что иное, как все то же судейское красноречие».

Ситуация изменилась, когда аналогичное высказывание прозвучало из уст выдающегося судьи из Уэльса лорда Аткина в ходе рассмотрения дела Donoghue v Stevenson* в 1932 году. Хотя фактические обстоятельства дела имели место на территории Шотландии, Donoghue v Stevenson стало самым известным делом в английском прецедентном праве. По заявлению истицы миссис Донахью, она отравилась полуразложившейся улиткой, которая попала в имбирное пиво из бутылки, когда она повторно наполняла свой бокал. Указанная бутылка с непрозрачным туловом была куплена в кафе шотландского города Пейсли. Дело оказалось настолько сложным, что разбираться в вопросе о том, имелись ли основания для предъявления иска, пришлось Палате лордов. (Впоследствии, кстати, суд так и не приступил к исследованию доказательств по данному делу.) Судьи не понимали, как им следует поступить: положение истицы, вне всякого сомнения, было достойно сочувствия, но действующие законы не предусматривали для нее каких-либо средств правовой защиты. Она не могла подать в суд на кафе, поскольку не была покупателем данной бутылки: ее приобрело для миссис Донахью третье лицо. Но даже если бы обстоятельства сложились по-другому, заметить улитку в непрозрачной бутылке было бы невозможно. Должен ли производитель пива нести ответственность за случившееся? Но представляется вполне очевидным, что между ним и пострадавшей нет никакой связи. Бутылка, по сути, не является продуктом, заведомо представляющим опасность для потребителя; лишь в противном случае изготовителя можно было бы привлечь к ответственности за вред, причиненный данным продуктом, вне зависимости от его вины.

В биографии лорда Аткина рассказывается, что он считал это дело важнейшим за всю историю существования Палаты лордов как судебной инстанции. В ходе его рассмотрения был затронут вопрос, решение которого имело далеко идущие последствия для института гражданской ответственности за правонарушения, совершенные по небрежности. «Это дело стало в своем роде испытанием нашей правовой системы и позволило проверить, удовлетворяет ли она нужды общества на нынешней ступени его развития или же далека от них», — пишет биограф*.

Лорд Аткин считал, что в данном случае необходимо определить принцип, применение которого позволит решить дело, следуя не столько букве, сколько духу закона. Лорд Олдингтон, его старший внук, оставил воспоминания о том, как он, будучи мальчиком, присутствовал на торжественном семейном завтраке в доме своего деда в Уэльсе.

«Летние каникулы 1931 года наша семья провела в Крейг-и-Доне. По воскресеньям мы ходили к заутрене в церковь Абердиви, после чего возвращались домой на большой семейный завтрак. Мой дед садился во главе стола, за которым кроме нас собирались также наши тетушки и кузены. Он считал, что едва ли кто-нибудь сможет сравниться с ним в искусстве нарезки окорока. Зачастую этот процесс сопровождался разговорами. Я помню, что в ходе таких завтраков мы неоднократно обсуждали дело об улитке в бутылке имбирного пива. Беседы о любви к ближнему по возвращении из церкви шли особенно хорошо. Тогда я был семнадцатилетним учеником Винчестерского колледжа — большим поклонником классической филологии, не имевшим совершенно никакого представления о праве. Однако рассуждения деда занимали меня, и я был горд тем, что он так печется о поддержании духа человеколюбия и ответственности в отношениях между людьми»*.

В речи, произнесенной в Палате лордов перед оглашением решения по делу Donoghue v Stevenson, лорд Аткин сформулировал важнейший принцип, заложенный в основу института гражданской ответственности за правонарушения, которые совершены по небрежности: «В праве постулат любви к ближнему раскрывается через запрет причинения вреда, но необходимо определить, кто же те “ближние”, которым может быть причинен вред. Следует проявлять разумную степень заботливости во избежание действия или бездействия, рационально предвидимым последствием которого станет вероятное причинение вреда ближнему. Но кто же является для нас “ближними” с точки зрения права? Представляется, что для определенного субъекта права это лица, которые непосредственно и в наибольшей степени претерпевают неблагоприятные последствия его действий, в связи с чем ему надлежит рассматривать таковых в качестве потерпевшей стороны еще до момента совершения действия или бездействия, являющихся предметом спора».

Позже, уже вне судебного процесса по делу Донахью, лорд Аткин скажет: «По моему представлению, сущность деликтного права предельно точно выражена в золотом правиле нравственности: относись к людям так, как хочешь, чтобы относились к тебе».

Таким образом, судьи высшей инстанции установили, что в ситуации миссис Донахью имелось основание для предъявления иска. В сложившихся обстоятельствах производителю пива следовало отнестись к ней как к своему «ближнему», по отношению к которому он должен был проявить разумную заботу и осмотрительность в ходе изготовления и розлива товара. После дела Донахью в общем праве сложился институт исковой защиты гражданских прав, нарушенных по неосторожности, то есть при несоответствии уровня заботы, проявляемой нарушителем по отношению к «ближним», существующим юридическим стандартам разумности. Его появление вызвало настоящую правовую революцию, движущей силой которой стала не законодательная новелла, а закон, изложенный в Священном Писании. «Целесообразно четко оговорить, — указал в заключении решения по делу лорд Аткин, — что закон в данном случае, как и в большинстве других, не может противоречить здравому смыслу».

Божественная воля равносильна закону — она и есть наше истинное правительство. Ее внешним выражением становится слово. В Евангелии от Иоанна (Иоан. 1, 1-5, 14) сказано:

1. В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог.

2. Оно было в начале у Бога.

3. Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть.

4. В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков.

5. И свет во тьме светит, и тьма не объяла его…

14. И Слово стало плотию и обитало с нами, полное благодати и истины; и мы видели славу Его, славу, как Единородного от Отца.

Жан Дома считал, что божественные законы неотделимы от человеческой природы и неизменяемы. Что же определяет истинную природу человека? Этот вопрос тщательно изучался мыслителями XVIII столетия. Они пришли к выводу, что предназначение человека — быть счастливым, а стремление к счастью (то есть желание обрести внутренний мир и гармонию) заложено в нем Богом. Человек обретает счастье, следуя естественным законам, которые выявляет его разум.

Эта идея прекрасно изложена в фундаментальном труде одного из величайших знатоков общего права Уильяма Блэкстона (1723–1780) «Комментарии к законам Англии»: «Поскольку по Его замыслу состояние человеческого счастья и соблюдение законов высшей справедливости связаны между собой теснейшим образом, и их связь подобна той, что возникает при переплетении нитей утка и основы, для человека невозможно пребывать в счастье, если он не соблюдает эти законы. Их последовательное исполнение способствует полноте человеческого счастья. Вследствие такой взаимосвязи справедливость восполняет несовершенство человеческой природы. Господь придал естественному закону единую и ясную форму, милостиво избавив человека от обязанности следовать многим умозрительным правилам и предписаниям, но обязав его придерживаться лишь одной высшей нормы — стремиться к истинному и исполненному смыслом счастью. Именно эта норма составляет сердцевину того, что мы называем этикой, или естественным законом. Она раскрывается в ряде положений нашего законодательства, всякий раз обосновывая соответствие либо несоответствие тех или иных действий человека стремлению к подлинному счастью. То есть она определяет, противоречат ли его действия сути естественного закона, поскольку они губительны для счастья, или не противоречат, поскольку способствуют ему»*.

Рассуждения Блэкстона вызывали негодование его ученика Иеремии Бентама, который считал их проявлением твердолобости в сочетании с наивностью, отличавших тори. Вне всякого сомнения, многие из наших современников также были бы ими недовольны. Тезис о значимости счастья казался самоочевидной истиной и самому Бентаму; к счастью, однако, стремятся все, но получают его лишь немногие. Поэтому он желал «показать, насколько бесполезно и нежизнеспособно намерение решать какую-либо политическую проблему исходя из факта существования Бога, а также продемонстрировать, что манера Блэкстона смешивать между собой возвышенное и земное алогична»*.

Со временем Бентам начал дискуссию о сформулированном им основном принципе утилитаризма (не утратившем своей актуальности и сегодня): в основании законов и норм морали лежит стремление к обеспечению наибольшего счастья для наибольшего числа людей. Блэкстон, в свою очередь,также замечал, что критерием эффективности или результативности чьих-либо действий должно выступать достижение счастья или гармонии. Но уже в XVIII веке было очевидно, что применение данного критерия к теории Бентама обнаружит в ней два серьезных недочета. Во-первых, законодательство социального государства разобщает людей, поскольку способствует появлению «большинства», пребывающего в достатке и «счастьи», и меньшинства, пребывающего в нужде. И, во-вторых, определение сущности и масштабов распространения наибольшего счастья отдается на откуп многочисленным краснобаям из мира политики. Разумеется, и сам Блэкстон пытался отыскать способ навязать свои идеи обществу.

С одной стороны, критерий Блэкстона был и остается точным. Вопрос в том, существуют ли законы писаные или неписаные, нормативные правовые акты или обычаи, которые делают счастливыми всех без исключения. То есть возможны ли ситуации, когда нет как несогласных с их положением, так и тех, в чью жизнь их действие привносит неудобство? Иначе говоря, бывают ли такие законы, которые, как писал Платон, «правильны, так как делают счастливыми тех, кто ими пользуется, предоставляя им все блага» (Платон, Законы, 631)? С другой стороны, если закон не объединяет, а разделяет общину, делая одних счастливыми, а других несчастными, то он по определению не может быть естественным законом. Это приведет к неустанным попыткам исправить и изменить его, действие закона будет постоянно прерываться, что усугубит общий разлад и беспорядок. Тогда откроется возможность вернуться к основополагающему естественному закону, действие которого универсально и не подкрепляется принуждением. Мы не ставим его существование под сомнение, как не сомневаемся и в существовании закона земного притяжения. Это непреложный закон, который, по сути, определяет течение жизни людей.

Возможно, мы привели не самое популярное суждение, но Сократ, например, не нуждался в доказательствах его истинности. Его несправедливо приговорили к смерти, и друзья, пришедшие навестить его в тюрьме, уговаривали его бежать. Но он отказался, сказав, что не понимает, почему не должен умирать, раз так предписывают законы, которые прежде были залогом его безопасности, благополучия и самого появления на свет. Он представляет, как законы ведут с ним беседу:

«Ну вот и рассмотри, Сократ, — скажут, вероятно, Законы, — правду ли мы говорим, что ты намереваешься поступить с нами несправедливо, замыслив теперь такое дело. Мы тебя родили, вскормили, воспитали, наделили всевозможными благами, и тебя, и всех остальных граждан, однако мы объявляем, что всякому желающему из афинян, после того как он занесен в гражданский список и познакомился с государственными делами и с нами, Законами, предоставляется возможность, если мы ему не нравимся, взять свое имущество и выселиться, куда ему угодно. Никто из нас, Законов, не ставит препятствий и не запрещает тому из вас, кто пожелает, отправиться в колонию — раз и мы и Государство ему не нравимся — или даже переселиться в другое государство, куда ему угодно, и сохранить при этом свое имущество.

О том же из вас, кто остается, зная, как мы судим в наших судах и ведем в Государстве прочие дела, мы уже можем утверждать, что он на деле согласился выполнить то, что мы велим; а если он не слушается, то мы говорим, что он втройне нарушает справедливость: тем, что не повинуется нам, своим родителям, тем, что поступает вопреки нам, своим воспитателям, и тем, что, дав согласие нам повиноваться, он все же оказывает неповиновение и не старается переубедить нас, когда мы делаем что-нибудь нехорошо, и хотя мы предлагаем, а не грубо приказываем исполнять наши решения и даем ему на выбор одно из двух — или переубедить нас, или исполнять, — он не делает ни того, ни другого» (Платон, Критон, 51-2)*.

Современные примеры спорных законов, разделяющих людей, — законы об абортах и разводе. Но основой всякой деятельности в нашей стране, равно как и во всем англоговорящем мире, является общее право — разумный естественный закон, который мы воспринимаем как данность. Часто ли мы думаем о действии договорного права, когда покупаем билет на автобус или поезд? В действительности всякий раз, когда мы покупаем или продаем что-либо, наши поступки подпадают под действие законодательства о купле-продаже товаров. Обычно мы вспоминаем об этом, только если что-нибудь случилось и заходит речь о судебном разбирательстве, в ходе которого нарушение будет исправлено решением суда первой или апелляционной инстанции, основанном на здравом смысле. Мы даже не подозреваем, в какие юридические дебри погружаемся, когда переходим оживленную дорогу в специально отведенном для этого месте. Садясь в автомобиль или общественный транспорт, мы знаем, что в случае причинения нам вреда по неосторожности нас защитит деликтное право. Никто не может прийти в дом к другому человеку, иначе как по его приглашению или по решению суда. Покидая свое жилище утром, никто из нас и подумать не может о том, что к моменту нашего возвращения в него может вселиться другая семья. Мы считаем право собственности само собой разумеющимся, хотя в истории других стран были черные страницы, когда правами законных собственников пренебрегали в пользу привилегированных этнических групп.

Итак, Священное Писание, естественный закон и наша врожденная способность чувствовать правоту образуют триаду доказательств, из которых вытекает вывод о существовании в мире Богом установленного порядка — своего рода Божественного правления. Сущность третьего из упомянутых элементов этой триады заключается в том, что мы интуитивно понимаем, что правильно, а что нет. Джеймс Эдвард Джеффри де Монморанси, некогда занимавший должность Куэйновского профессора* сравнительного правоведения в Университетском колледже Лондона, писал об этом так:

«Представим, что кто-либо — даже будь то мужчина или женщина самой низкой нравственности — оказался бы в ситуации, исход которой не является предметом его или ее личного интереса. Если такого человека спросить, считает ли он определенные действия правильными либо неправильными, то он даст ответ на этот вопрос, следуя принципу mens consсia recti*, заложенному в каждом человеке в той мере, которая, собственно, и делает его способным отвечать на такие вопросы. При этом они могут безразлично относиться к последствиям неправильных действий. …Истоки всеобщей способности различать дурное и хорошее темны и таинственны, но очевидно, что человек не в состоянии полностью и до конца пренебречь ею. Разгадка тайны не заставит ждать себя долго — хотя бы потому, что нашему веку свойственно выявлять и воспроизводить универсальные закономерности и модели поведения.

Впрочем, положение оказалось бы еще более странным, если бы всеобщего представления о порядке вообще не было. Его отсутствие стало бы исключением из базового закона, управляющего универсумом. Постепенно мы все больше узнаем о строении Вселенной и свойствах образующей ее материи. Существование материи всегда подчиняется определенному порядку, что не случайно. Это неотъемлемое свойство физической энергии, которое близко сознанию человека. Многие люди, если не большинство людей, считают наличие порядка свидетельством присутствия во Вселенной некоего независимого от нас внешнего Разума, который непрестанно интересуется нашими делами. Люди называют этот Разум Богом»*.

На стенах платоновской академии, основанной во Флоренции в XV веке, были выбиты слова философа и священника Марсилио Фичино (1433–1499): «Всякая вещь имеет благое предназначение. Радуйся тому, что имеешь, не дорожи имуществом, не ищи себе почестей. Избегай излишеств, избегай суеты — и снова радуйся тому, что имеешь»*. На языке законов и суверенной власти правильное называется справедливым. Корень слова «справедливость» (англ. equity. — Прим. пер.) происходит от санскритского «eka», что в переводе означает «один», «единый». Если справедливость установлена, закон обретает целостность и становится основой для осуществления правосудия. Власть суверенна, если она справедлива к людям, или, точнее, создает условия для справедливых отношений между людьми. Из приведенной выше цитаты Фичино следует, что справедливость всегда остается частью Божьего замысла, а властители должны лишь устранять препятствия для его реализации. Знаменитая Петиция о праве в Великобритании 1628 г. была инструментом, прибегнув к которому подданный мог защитить себя от произвола Короны. Важнейший момент в подготовке петиции — ее заверение министром внутренних дел, в ходе которого он выражает свое одобрение формулой: «Да свершится справедливость».  «Само будущее нашего мира зависит от того, примем ли мы окончательное решение о верховенстве Божественных законов над государственными», — писал профессор Раймонд Уилсон Чемберс*. Ту же мысль развивает Марсилио Фичино, чье учение сыграло определяющую роль в становлении культуры Ренессанса: 

«Благодаря Платону я осознал, что человеческой мудрости подчас достаточно, чтобы должным образом направлять умения, целью которых является благополучие отдельно взятого человека. Но искусство, целью которого является благо государства, подвластно лишь Господу. Мы должны признать, что на этом поприще есть лишь один Мастер. Я понимаю, что нет явлений, которые Господь обделил бы Своим вниманием, но общественные и государственные дела являются предметом Его особой заботы. В таких делах человеческая мудрость вовсе не повелительница, но лишь служительница Господа.

Обратимся к мифу из диалога Платона “Протагор”. Прометей — земное провидение — овладел всеми умениями, за исключением умения управлять государством. Он сказал, что это умение людям передаст сам Зевс через своего вестника Гермеса. То есть оно — дар Божественного провидения, который бывает ниспослан людям как ангельское вдохновение. Платон выражает ту же идею через сравнение: как бессловесные твари не могут справедливо управлять друг другом, но нуждаются для этого в человеке, так и люди не могут управлять друг другом, но нуждаются для этого в Боге. Идея мифа воспроизводится и в других текстах. “Сердце Царя — в руке Господа, как потоки вод: куда захочет, Он направляет его”, — говорит Соломон (Прит., 21, 1). Она повторяется в строках Евангелия: “Ты не имел бы надо Мною никакой власти, если бы не было дано тебе свыше” (Иоан., 19, 11), “Нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены” (Рим., 13, 1). Дионисий Ареопагит называл архангелов учителями и наставниками земных вождей. Давид, управляя своим царством, обращался к Псалмам, поскольку понимал, что “напрасно ночью бодрствует страж, если Сам Господь не хранит город” (Пс., 127,1). Божественной мудростью проникнуты слова царя Соломона: “Мною цари царствуют, и повелители узаконяют правду” (Прит., 8, 1). Поэты и ораторы уподобляют тех, кто отправляет власть, кормчим корабля, которым нужна защита свыше, поскольку ветра и волны все время грозят выбросить их судно на скалы…»* Итак, «Давид, управляя своим царством, обращался к Псалмам». Нам же следует искать истинный порядок управления нашим королевством в тексте Коронационной службы. Таким образом, основой основ британской конституции является величальный гимн. 

Значение слов не сводится лишь к семантике. За добрым словом следует доброе дело, а нагромождения бессмысленных слов скрывают под собой хаос и неопределенность. Вне всякого сомнения, власти под силу производить манипуляции со словами, в результате которых они приобретают значение, противоположное исходному. Джордж Оруэлл приводит ярчайший пример владения этим искусством в своем пугающе провидческом романе «1984». Главный герой, Уинстон, видит из окна белый фасад здания Министерства правды, на котором выведены слова:

ВОЙНА — ЭТО МИР
СВОБОДА — ЭТО РАБСТВО
НЕЗНАНИЕ — СИЛА*

Извращено не только значение слов. Сама конструкция языка, низведенного до «новояза», не оставляет возможности для иной трактовки их смысла. Сайм, приятель Уинстона, работает над одиннадцатым изданием словаря новояза. Они встречаются в грязной столовой Министерства правды, где Сайм с воодушевлением рассказывает Уинстону о своей работе: «Неужели вам непонятно, что задача новояза — сузить горизонты мысли? В конце концов мы сделаем мыслепреступление попросту невозможным, для него не останется слов.Каждое необходимое понятие будет выражаться одним-единственным словом, значение слова будет строго определено, а побочные значения упразднены и забыты. В одиннадцатом издании мы уже на подходе к этой цели. Но процесс будет продолжаться и тогда, когда нас с вами не будет на свете. С каждым годом все меньше и меньше слов, все уже и уже границы мысли…»*

Только великий страх может подталкивать людей к сужению «границ мысли» ради укрепления «политической благонадежности». Солженицын прав, говоря, что путь избавления от этой напасти прокладывает литература. Необходимо прививать детям желание читать шедевры английской словесности — в особенности тексты Шекспира, Библию короля Якова и, само собой, Коронационную службу. По словам писательницы Филлис Дороти Джеймс, «дав людям язык, вы наделите их способностью контролировать сам ход жизни»*.

Язык Книги общих молитв и Коронационной службы — язык истинного правления, неизменно скрывающегося за фасадом партийной политики. Это язык, которым взывают к нам древние и великие институты общественно-политической жизни, в большинстве своем появившиеся еще в Средневековье и ныне ставшие предметом насмешек. Все они, пережив эпоху Возрождения и Реформацию, сделались той основой, которая и поныне позволяет торжествующе шествовать нашему государству. В их ряду — монархия, парламент, общее право, суд присяжных, церковь, университеты, гражданская служба, вооруженные силы. Монархия становится пожизненным предназначением для носителя короны в силу действенности слов Коронационной службы и в особенности присяги. Язык прецедентов, определяющих развитие общего права, в своей красоте сравним с лучшими образцами поэзии. Тот, кто назвал «Комментарии» Блэкстона поэмой о праве, был абсолютно прав. Носителем истинного языка англиканской церкви был Уильям Тиндейл (ок. 1494–1536. — Ред.). Наши университеты — старинные университеты — на протяжении столетий исполняли свое предназначение, обучая воспитанников не прагматическому искусству приумножения капитала, но наделяя их универсальными знаниями о мире*. Люди с классическим образованием традиционно пополняли ряды государственных служащих. А корабли королевского военно-морского флота шли в атаку, семафоря флажками: «Англия ждет, что каждый из ее сынов исполнит свой долг».

Нужно чтобы время от времени кто-нибудь напоминал нам о существовании институтов, объединяющих нашу нацию, как, например, это однажды было сделано в передовой статье «Национальный интерес», опубликованной в The Times:

«В Великобритании носителем суверенитета является “Корона в Парламенте”*. Действующая система парламентской демократии предполагает, что правительство, формируемое парламентской партией большинства, находится у власти ограниченный период времени. Смена состава правительства происходит мирным путем на регулярной основе вследствие изменения баланса политических сил, определяющего одну из партий парламента как партию большинства. Помимо прочего, приверженность принципам парламентской демократии выражается в лояльности правительству, сохраняемой государственными служащими и учреждениями. Их лояльность не зависит от того, какими политическими силами сформировано правительство, поэтому новый кабинет министров может рассчитывать на их благонадежность в той же степени, как и предыдущий. …Министры преследуют политические цели и преимущественно действуют с оглядкой на партию большинства, которая наделяет их лишь временными полномочиями апеллировать к институтам государства, существование которых не имеет определенного срока, то есть к монархии, государственной гражданской службе, вооруженным силам. Смена правительства на них не сказывается, и они готовы работать с теми, кто прежде составлял оппозицию»*.

Сами слова Коронационной службы способны оказать на нас благотворное и живительное воздействие, какое они оказывают и на институты, без которых не было бы нашей нации.

Давайте сравним язык обращения Короля Георга VI от 3 сентября 1939 г. о вступлении Великобритании во Вторую мировую войну с языком аналогичного обращения, зачитанного Гитлером. Подданные Короля Георга услышали такие его слова: «…мы должны поступить так, как считаем правильно, и благоговейно вручить нашу судьбу в руки Господа. …Да благословит и сохранит Он нас всех». Гитлер же обратился к частям вермахта на Западном фронте и народу Германии в следующих выражениях: «Уже два дня немецкая армия на Востоке ведет боевые действия против польских агрессоров, сражаясь за мир, который станет гарантией жизни и свободы народа Германии. Если вы исполните свой долг, через несколько месяцев мы одержим победу на Восточном фронте. И тогда вы почувствуете всю мощь Нацистского государства, ставшего на вашу защиту»*.

Лорд Деннинг, выдающийся британский юрист и мастер словесности, в завершение одной из своих книг приводит следующее рассуждение: «Споры и дебаты, равно как чтение и размышления, не помогут нам в поисках правды и справедливости, если мы чуждаемся религии и добродетели. Религия обращается к человеческой душе, которая способна познать, что есть правда и что есть справедливость, тогда как право представляет собой лишь несовершенную попытку воспроизвести их в нашей повседневной жизни. В мире без религии не будет места правде и справедливости. Мы почти забыли о вере наших отцов. Не дадим же ей кануть в небытие, ведь в ней наше спасение»*.

Подобно американским детям, изучающим историю Конституции США, мы должны помнить (и напоминать своим детям) об исключительной ценности текста Коронационной службы. Данная книга служит таким напоминанием, так же как и работа Эдварда Ратклиффа «Коронационная служба в Англии», где он пишет: «В определенном смысле Коронационная служба представляет собой краткое изложение истории взаимоотношений народа и монархии Англии. То, что по крупицам разбросано в юридических и исторических источниках, появлявшихся постепенно на протяжении тысячелетий, раскрывается в Коронационной службе во всей полноте и единстве»*. В Коронационной службе признается и почитается приоритет Богоданного права над гражданскими законами. Она напоминает нам об источнике всех законов, истины и справедливости. Мы должны помнить слова, в которых заключается истина, определяющая дух общего права.

Вопрос в том, будет ли использоваться этот прекрасный язык в ходе будущих коронаций — ведь огорчительное тяготение нашей церкви к примитивизации богослужения очевидно. К счастью, слова клятвы вечного служения Богу, приносимой вступающим на трон монархом, инкорпорированы в текст Акта Парламента (Акт о коронационной клятве 1689 года). А Его Королевское высочество принц Чарльз трепетно относится к английскому языку и едва ли захочет внести в текст Службы существенные изменения.

Перевела с английского Екатерина Захарова

Макс Бекман. Возвращение блудного сына. 1918Франц Марк. Вселенская корова. 1913