Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Берлинский форум

Тема номера

Вызовы и угрозы

Общество и СМИ

Гражданское общество

Точка зрения

Горизонты понимания

Наш анонс

Nota bene

Номер № 76 (1-2) 2019

Несколько вопросов самому себе

Екатерина Жилякова, шеф-редактор журнала «Муниципальная Россия»

Публикуемый текст был написан для журнала Союза журналистов России «Журналистика и медиарынок» № 1, 2019 (www.jourmedia.ru). Выпускница Школы 2000 г. Екатерина Жилякова отвечает на вопросы постоянной рубрики журнала о том, что такое профессия журналиста. Печатается с сокращениями.

1. Журналистика — это…

…характер. Это большой интеллект. И решение поставить свою жизнь на службу людям. Журналисты ведь очень разные. Есть герои, которые идут до конца и делают свою жизнь инструментом стояния за правду — это cream of the cream профессии. Есть журналисты, которые каждый день идут добывать новости, как шахтеры в забой. Это и раньше-то без Интернета и мобильных телефонов было не самым простым делом, а сегодня еще сложнее, но уже по другим причинам. Есть те, в ком превалируют интерес, здоровые риск и тщеславие и дипломатические способности — военкоры и журналисты-международники. Есть аналитики, которые подчас разбираются в предмете лучше специалистов. Есть колумнисты и ведущие авторских программ: они изобретают слова и образы, которыми мы потом описываем свою жизнь. Есть те, для кого сама жизнь — это слово. Как, например, не так давно скончавшаяся Зоя Ерошок. Если про большинство статей профессионалу более-менее понятно, как они сделаны, то разобрать на части текст «журналиста слова» практически невозможно: это сугубый талант. Но все вместе — это люди, «которым надо», иногда — которым надо больше всех. И это всегда умные люди с системным мышлением, которые раньше других видят то, что едва забрезжило на горизонте.

2. Почему вы пошли в журналистику?

Помните, как в фильме «День выборов»: «Почему послом именно в Тунис?» — «Ну а куда ж его?» Я пошла в журналистику, потому что не знала другой жизни, а эта была очень интересной. Мои родители работали собкорами ТАСС и «Советской торговли» сначала в Тюмени, потом в Краснодаре (а до этого мы жили еще в Ульяновске и Кызыле). Мы жили в собкоровском доме, нашими соседями и моими друзьями были собкоры и их дети. Отец мотался по командировкам, и это всегда были потрясающие истории: то он в Певеке работает в штабе спасения каравана судов, то рассказывает про Саяно-Шушенскую ГЭС, то пропадает на Самотлоре...

Мама, как все мамы, захватывала нас с братом на работу, и мы то сидели за кулисами и слушали интервью Эдиты Пьехи, или в редакции смотрели на человека со странным именем Тельман Гдлян, который потом разоблачил хлопковую мафию в Узбекистане. То мы едем в плацкарте из Ульяновска в Кызыл, то трясемся на «кукурузнике», то переваливаем через Уральские горы на тассовской «Ниве» по пути из Тюмени в Адлер. В доме постоянно бывали люди с удивительными историями, когда мы шли по улице, к родителям кто-то подходил и благодарил за то, что спасли от увольнения или помогли получить квартиру…

Мне очень хотелось быть такой, как родители. Уметь разговорить человека, точно понять логику событий и описать ее, чтобы после статьи что-то изменилось. Ну и, честно говоря, я, как и многие журналисты, грезила тем, что статьи в газетах — это лишь ступеньки на пути к большому роману. По счастью, с годами мне удалось истребить в себе это заблуждение.

3. Кого из героев материалов вашего издания (программы) вы помните и почему?

Тут у меня целая россыпь историй, но боюсь, что сегодня многие не поверят, что такое было возможно. Ну представьте: конец 1990-х, село в Оренбургской области, по земле которого проходит труба «Газпрома». И глава села Александр Митин идет в суд и отсуживает у района часть налогов от «трубы». На эти деньги ремонтирует ДК и реорганизует школу — да так, что дети поголовно поступают в вузы, а село еще и выдает им по второй стипендии. Или другое село, в Мордовии, — Камаево. Компания друзей и родственников со всей страны переехала сюда, чтобы заняться фермерством. И будто попала в фильм «Любить по-русски». Эти парни и в кустах с обрезами, встречая бандитов, лежали, и выбитые стекла в окна и в машины по разу в месяц вставляли. Но — выстояли. И однажды сами дошли до идеи самоуправления и выбрали себе президента (я не шучу) села — Николая Шлукина. Они тоже сделали из Камаево конфетку; Шлукин потом руководил сельским хозяйством района и был депутатом госсовета Мордовии; правда, его изношенное сердце долго не протянуло. Вы, наверное, встречали в магазинах фермерское масло из Ичалок? Ну вот, село Камаево Ичалковского района.

Или россыпь всеми любимых шоколадов известных брендов Alpen Gold, Milka, «Воздушный», Toblerone… Для России их делают в Покрове. А начиналось все с того, что в середине 1990-х мэром нищего Покрова выбрали Вячеслава Рогова. Денег в бюджете нет, есть только полуразрушенные кирпичные стены знаменитой дореволюционной шоколадной фабрики Stollwerck. Рогов едет в Германию, притаскивает в Покров немецкие инвестиции и возрождает шоколадное производство. Ну все и завертелось… Спустя годы история для меня закольцевалась. В середине 2010-х я напросилась к знаменитому основоположнику российской урбанистики Вячеславу Глазычеву (ныне покойному): хочу ездить с вами и описывать, как вы работаете. А Глазычев перед смертью работал над двумя стратегиями развития: Москвы и Петушинского района Владимирской области, куда входит и Покров. К сожалению, петушинская стратегия так и не была реализована, но побочным эффектом работы стала раскрутка бренда — «Покровский пряник». В общем, все яркое обычно возникает на хорошо подготовленной почве.

Или раскрученный сегодня бренд — город Коломна, куда на экскурсии ездит «вся Москва», и не только за пастилой. Президент РФ именно в Коломне заявил, что в нацпроект «Комфортная городская среда» войдут малые и исторические города. А начиналось с того, что автор коломенского чуда Наталья Никитина защищала исторические здания от сноса и буквально на кухне восстанавливала дореволюционный рецепт коломенской пастилы, которую когда-то поставляли для императорского двора. Теперь Никитина — хозяйка музейного комплекса размером со всю Коломну, который буквально сконструировала по кусочкам.

Или моя любимая (и, увы, тоже покойная) глава Угличского района Ярославской области Элеонора Шереметьева:
она в первый день пришла на работу с тазиками, потому что даже в кабинете мэра протекла крыша. А ушла, проведя в каждый дом водопровод, привлекла в Углич инвестиции, открыла десяток музеев… Или Глеб Тюрин, который третий десяток лет ездит по умирающим селам и воодушевляет их жителей на спасение поселений имеющимися силами. Просто погуглите «Нью-Ёркино»… Это целый пласт людей, которые изо дня в день кладут свою жизнь «за други своя». Надеюсь, что в обозримом будущем я таки выложу архив нашего журнала в открытый доступ, а может быть, наконец сяду и займусь книгой об истории российского постсоветского самоуправления.

4. Вы считаете себя свободным от самоцензуры?

У меня такая специфика, что вопрос цензуры особо остро никогда не стоял, в отличие от коллег из «нормальных» общественно-политических СМИ. Мы делали хотя и не в полной мере корпоративное издание — наш журнал скорее просветительский, но все же рассчитан на узкую профессиональную аудиторию. С такой повышенной клиентоориентированностью довольно странно звать на баррикады. Моей задачей было срежиссировать номер так, чтобы заставить читателей-муниципалов задуматься, воодушевить их и натолкнуть на новые идеи.

Хотя я горжусь, например, тем, что именно в «Муниципальной власти» была опубликована статья Андрея Замотаева о том, как мы не совсем точно перевели Европейскую хартию местного самоуправления, которую подписывали, вступая в Совет Европы. Неточно — просто потому, что в нашем, как иногда говорят, менталитете тогда не было адекватных слов, и мы, не отдавая себе в этом отчета, перевели «местные сообщества» как «органы самоуправления». Но это, как говорится, совсем другая история. 

5. Что (или кто) помогает не терять веру в себя  и в профессию?

Честно говоря, тут я не знаю, что ответить, потому что никогда не думала, потеряла я эту веру или нет. Журналистика, как система обратной связи, — это неотъемлемая функция и часть общества. Ее бессмысленно запрещать и ограничивать: информация, как вода, всегда дырочку найдет. Telegram ограничили, но сидят-то все попрежнему в нем. У приезжающих в Северную Корею отбирают мобильники и водят по улицам только в сопровождении, но все равно весь мир знает, какая там жизнь… Стало что-то непонятное происходить на главных телеканалах — все ушли в Интернет… Так что если не мы, то всегда найдется тот, кто не испугается и расскажет или задаст нужные вопросы. И конечно, я преклоняюсь перед настоящими расследователями — в нашей профессии это как нобелевские лауреаты.

6. Какие хулиганские поступки вы совершали в детстве или юности?

Были два судьбоносных не то чтобы хулиганства, но мятежа. Сначала я добровольно ушла из правительственно-парламентской службы ТАСС. Меня грызла мысль о том, что работать у отцовских друзей — это все же слишком легкий путь, на котором я могу не состояться как личность. И еще в голове сидела мысль, когда-то внушенная все теми же старшими коллегами: у журналиста должна быть своя тема и большой багаж знаний по ней.

Когда я написала заявление, тассовское начальство, знавшее меня с пеленок, оставшуюся до увольнения неделю разговаривало со мной очень аккуратно. По-моему, они не были уверены в том, что я не сошла с ума до такой степени, чтобы не начать на них бросаться: все-таки не каждый день видишь человека, который добровольно сходит с дистанции, ведущей прямиком в заведующие каким-нибудь европейским корпунктом. Но я до сих пор уверена в том, что поступила правильно, и на самом деле прожила очень интересную жизнь.

Я, конечно, очень смешно пустилась в свободное плавание — ушла-то я к часто бывавшему в нашем краснодарском доме Николаю Егорову, который стал министром РФ по делам национальностей и региональной политике. Но все же это были далеко не тепличные условия, и в министерстве ко мне относились без снисхождения. Но вскоре началась чеченская военная кампания, в которую была втянута команда Николая Дмитриевича. Меня сначала прикомандировали к объединенному пресс-центру при Минпечати (где мы работали вместе с Ирой Фроловой — известной многим как Бергсет, героиней прогремевшей несколько лет назад истории выхода замуж в Норвегию и побега оттуда с одним из двоих детей). А потом меня вызвал один из замминистров и таким тоном, будто вручал награду, объявил: вам, Екатерина Викторовна, оказана большая честь — вы на несколько месяцев едете работать в Чечню. То бишь на войну. Я «взяла под козырек», закрыла за собой дверь и в тот же день в первый и последний раз в жизни купила себе липовую справку. Ибо деятельностью я все-таки люблю заниматься осмысленной. Разумеется, когда через пару месяцев я «выздоровела», кредит покровительства был исчерпан навсегда, да и Николай Дмитриевич к тому времени уже уходил. Мне пришлось внутри министерства искать новую интересную тему для приложения усилий. И вот тут-то я и обнаружила компанию потрясающих людей: только что прошли первые прямые выборы мэров, и самых ярких из них — как правило, бывших ученых из «почтовых ящиков» — тут же выхватили в Минрегионнац развивать местное самоуправление по стране. Эти люди выстроили первую российскую муниципальную реформу, ну и заодно — мою судьбу. 

7. Ваше самое яркое воспоминание?

Очень хочется написать: день, когда из моей тумбочки пропала стипендия на всю группу. Честно говоря, самое яркое воспоминание — мистическое и связано с поползновением написать роман. Как-то в очень трудный период жизни после смерти мамы я написала пару рассказов, с героями которых происходили почти волшебные истории. А эти сюжеты взяли, да и сбылись в моей жизни (о том, что такое иногда происходит, говорили некоторые настоящие писатели). Хотя сбылось хорошее, да еще и в Париже, меня это «прозрение» слегка напугало и поставило точку на желании пографоманить. 

Поэтому я расскажу про поразивший меня не так давно памятник мэру Варшавы — избранному в 1934 году Стефану Старжинскому. Старжинского называли «президентом пригородов» и на памятнике — карта «Большой Варшавы». Неудивительно, при нем за четыре года открылось более 40 школ, началось строительство первого метро, открыт Национальный музей, два парка стали публичными, снизилась безработица. В 1939-м, когда фашисты вторглись в Польшу, Старжинский отказался бежать, руководил обороной города, потом остался комендантом при немцах — только чтобы участвовать в организации первого подполья, но уже в декабре 1939-го попал в гестапо... После войны его именем назвали несколько школ, радиостанцию (во обороны он выступал с радио-обращениями к жителям), в 1970-е о Старжинском сняли фильм, а в 2003 году выбрали «варшавянином века». Я наткнулась на эту скульптуру случайно, но история вот такого, положившего жизнь за други своя мэра впечатлила надолго.

 

Александр Колдер. Кресло-слон с лампой. 1928