Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

Вызовы и угрозы

Гражданское общество

Точка зрения

Исторический опыт

СМИ и общество

In Memoriam

Nota bene

Номер № 75 (3-4) 2018

Политическая культура власти в России*

Глеб Павловский, политолог, журналист, издатель, директор Фонда эффективной политики

Политическая наука очень важна, но она не программное приложение, которое, если вы его установили, истолкует вам Россию само по себе.  Должен сказать, с культурой надо быть настороже, потому что в политике она всегда проявляется неожиданно — то как ошибка в политических расчетах, то в ложных ожиданиях от проектов, которые вы запускаете. Наш Евровосток прошел две фазы отношения экспертов к феномену культуры в политике: сперва никто не мог предсказать того, что случилось с СССР. А когда все случилось, никто уже не может на это повлиять. В момент кризиса политическая культура вступает в игру и делает ход событий непредсказуемым, хотя он им вовсе не был. Ошеломлены наблюдатели, которые, наверное, и прежде наблюдали что-то совсем не то. Зато всегда есть люди, которые были готовы, и они-то извлекают максимальную прибыль.

Я когда-то давно работал в среде НКО, участвовал в совещаниях по развитию России, построению институтов. Популярными в начале 1990-х были несколько моделей развития. Например, модель государства Лесото*, которая рассматривалась как базовая: архаическое общество, которое необходимо развивать. В Лесото жило около полутора миллионов людей. И надо было только определить, как относиться к населению — какое оно? Оно архаическое, традиционалистское, полно племенных и монархических предрассудков и так далее. Все это не имело, как после выяснилось, отношения даже к обществу самого Лесото, но на базе таких моделей предлагались программы помощи только-только возникшей России. Западная аналитика исходила из того, что конец коммунистического эксперимента расчистил место для построения идеального рынка и демократии. А спустя два десятилетия история с Крымом перевернула стол, и аналитики перешли к депрессивной антиутопической аксиоме, что Россию ждет деградация.

Политика начинается не с ситуации, а с того, как вы отвечаете на эту ситуацию. И второе — темпы. Это очень интересный вопрос. Проблема времени в политике управления, управление темпами и особенно разрывами в темпах — очень важный фактор.

Известен тезис: «Европа разных скоростей». Это правильный тезис, потому что сам феномен Европы, какой мы ее знаем, — ансамбль, сложнейшим путем возникший, отчасти выстроенный из разнородных элементов, — сложился как система асинхронных укладов. Уклады, которые относятся к разным эпохам, вступили в симбиоз. Они дружат друг с другом и делают жизнь здесь интересной и привлекательной.

Но для этого нужны темпы, нужно время. Это нельзя сделать быстро. Закат Римской империи продолжался веками. Россия — переходное общество, но мы не знаем, сколько переход продлится и к чему этот переход нас приведет. Идея автоматизма срабатывает в политической культуре только на кратких отрезках времени с относительно стабильными условиями.

Например, в 2003 году в России еще можно было в принципе предсказать, что будет в 2007-м. А уже в 2008-м вы не могли предсказать, что будет в 2011– 2012 годах. И в 2013-м могли предсказать войну, я даже книжку написал об этом. Но совершенно нельзя было предсказать, с кем и когда она начнется и с какими последствиями.

Дискурс о русской политической культуре очень мистифицирован. В XX веке последовательно разрушались разные механизмы дебатов, трансляций культуры, я не говорю уже о журналистике, где цензурные разрушения пополам с устарелой структурой дебатов. Толстый журнал, который был фактически до конца ХХ века центральным институтом писаной русской культуры, не мог быть базой для дебатов. Культура ушла в тень, стала неуловимой. Дискурс о культуре превратился в бесплодный морализм, вечно оплакивающий все разрушенное, упущенное, неудачи. Вот и мы собираемся обсуждать, чего у нас нет. Я рос в эпоху кибернетики, она учила принципу: если чего-то нет, то взамен на этом месте что-то есть! Если чего-то «не хватает», ищи структуру, которая производит эту нехватку. И она, эта машина, работает очень хорошо.

Есть прекрасная книга американского антрополога Нэнси Рис про русский разговор (Рис Н. Русские разговоры: культура и речевая повседневность эпохи перестройки. Пер. с англ. Н.Н. Кулаковой и В. Б. Гулиды. — М.: Новое лит. обозрение, 2005). Она там очень точно описывает, как рассказ обо всем, чего нет в России: смех, ирония при описании абсурда, в котором мы живем, является единственным содержанием бесед, никогда не заканчивающихся практическими выводами. В религии это жанр литании, наподобие молебных причитаний: «Боже, доколе ты будешь это терпеть!?»

Конец Советского Союза был воспринят очень многими в России как искусственное вмешательство в ход событий. Затем искусственной стала представляться и новая Россия. Политически не был поставлен вопрос, что это за новая страна? К чему она восходит?

РФ — поразительная историческая случайность, результат Беловежского соглашения декабря 1991 года, где, кстати, впервые появилось вредоносное понятие «геополитическая реальность», которое с тех пор нас не отпускает. В конце концов понятие «государство-правопреемник СССР» оказалось единственной понятной основой идентичности. И путинский синтез наделил легитимностью Российскую Федерацию, идя от, в сущности, пустой формулы «государство-правопреемник». Но она стала основой идентичности, а президент — основателем нового государства в массовом сознании. 

Политика новой России была политикой импровизаций. А импровизации всегда несут в себе эталон, которому и следуют. Импровизаций не бывает без скрытого обращения к какой-то библиотеке моделей-эталонов. Таких эталонов в то время было два: западные институты, казавшиеся понятными, спроецированные через публицистику в мозг, и советская библиотека образцов, более мощная, потому что более разработанная. И до сих пор вы видите, как это действует... И вот сейчас подготавливаемый в Кремле закон «О защите чести и достоинства президента» ссылается на прецеденты: мол есть несколько стран, где он существует, а в Иране за это еще и палками бьют. Но советские паттерны были еще обильней. И они легли в основу очень многих импровизаций.

В критической антропологии развития хорошо известно явление искусственного конструирования страны как объекта попечения, помощи в развитии. Логика этой игры в том, что страну надо описывать как неспособный к самостоятельному развитию архаичный или архаизирующийся объект.

В начале 90-х годов были гигантские программы помощи голодающим. Приходили посылки, где был изображен голодающий русский мальчик. Население на деле не голодало, но мишень стратегии была сбита. Я бесполезно участвовал в спорах по этому поводу. В итоге эта программа наделила новую власть функцией распределителя, раздатчика помощи, что очень плохо отразилось на развитии институциональном и экономическом. Власть закрепила за собой эксклюзивность агента развития, а элиты выделялись в касту ничем не рискующих.

Когда это безрисковое состояние совмещается с властными функциями, начинается раковое развитие. В итоге мы имеем российскую государственность, представленную узкой группой людей частных интересов, ни в коем случае не являющихся беспристрастной бюрократией, беспристрастными агентами развития. Они вовлечены в политику, становятся ее бенефициарами, получающими доходы.

Я много писал о российской Системе и отличаю ее от концепции авторитарного режима. Я определял Систему Российской Федерации как устойчивую совокупность практик поведения, совместимых с некоторыми признаками государственности и всегда обращенную к власти, являющуюся коридором для власти. Такое подобие конструктора Лего, из которого можно собирать сложные комплексы ad hoc, которые могут распадаться без вреда для Системы. Авторитарный режим не выдержал бы таких шараханий. Если мы посмотрим на российскую историю последних 30 лет, то увидим сквозную тактику и стратегию, несмотря на колоссальные перемены и даже разрывы в государственной традиции.

В России укоренена культура обхода законов, норм и правил, в том числе в экономике. Она формирует ложные ценности, имитирует идеологию и политику развития. При этом политика модернизации, как ее представляют наши власти, за три десятилетия не оставила заметного следа ни в одной программе развития. 

Почему власть ориентируется на программу модернизации? Потому что она в ней находит средства для расширения своих полномочий. Власть в России всегда ждет «великого дела», создает для него монопольную легитимность, оторванную от любых легитимирующих процедур. И сегодня идеологи российской модернизации бездумно выдают будущей власти мандат на модернизацию любой ценой и любыми средствами. Они готовы опасно обмануться. Команда власти считает, что она и так уже занята развитием России. Главным критерием развития для идеологов является присутствие в центре, сохранение доминирующих позиций. Они просто не знают ничего убедительнее для развития, кроме себя во власти.  От того — неразвитость, сбои в развитии страны столь же удобны для усиления власти, как и любые программы ее развития. Неразвитость создает основание для «ручного управления», то есть вмешательства поперек правил. Оно не ведет к развитию, зато становится самоцелью. Развитие структур вмешательства — это огромный интересный мир. Требование к власти в 90-е (оно было искренним) строить институты рыночной демократии вело к бесполезному расширению центральной власти вначале в ее собственном представлении — без реальной необходимости. Власть строили и создавали как автора и гаранта перехода к рынку.

И это еще один интересный момент: почему рынок стал идеологией российского центра? Рыночную революцию описывали как революцию сверху: мол, для реформ нужен сильный центр. Все 90-е годы шли разговоры о необходимости такого центра. В итоге он возникает — и становится центром коррупции, узурпации конституционных прав граждан. Вот прямая линия эволюции идеи проведения реформ любой ценой. То, что с годами станет коррумпированной властной верхушкой, начиналось как «центр процесса реформ».

Путь от беззащитного «героя-реформатора» посреди «реакционных масс» и «красно-коричневых антиреформистов» к конечному состоянию — авторитаризму — прямая линия почти без разрывов. И многие из тех, кого мы видим сегодня во власти, не отступали от нее 30 лет. Мы видим, как рыночная экономика превратилась в орудие власти, но ведь это не было предрешено. Это континуум, но это цепь чьих-то политических выборов. Многие из тех, кого считали героями, стали символами коррупции, хотя не все, конечно, стали бенефициарами преобразований всякого рода.

Что здесь строилось? Строился управляемый капитализм. Идея, что капитализм «октроированный», дарованный, присутствовала с самого начала. Самые грубые формы меркантилизма вытекают из идеи управляемого капитализма, который должен далее чему-то служить. Когда Кремль в самом начале 90-х объявил о намерении строить рынок (а рынок построить нельзя), то тогда же начали обдумывать, к чему его применить. И не случайно в 2000 году «управляемая демократия» совпала с управляемой экономикой газовых войн. Это была еще вегетарианская форма вторжения власти в рынок. Меркантилистский рынок на базе советской политической культуры прекрасно синтезируется с властным механизмом. 

Но это не отказ от глобализации. Система Российской Федерации ультра-глобализована. Вообще-то говоря, в ней почти нет чисто внутренней политики. Система власти воспринимает себя как мировое, глобальное существо. В Кремле процессы челночным образом перемещаются между внутренней политикой и внешней. Когда возникает проблема управления во внутренней политике, можно сосредоточиться на внешней и что-нибудь там «победить». Там легче победить, потому что далеко и никто проверить не может. Сейчас мы помогаем официальной власти победить в Центрально-Африканской Республике. Это особый тип глобализма, который испытывает сейчас трудности в связи с режимом санкций. Но режим санкций акцептируется как система мотивов, побуждений. 

Большую ценность для паразитирующих элит представляет миф о тотальном контроле власти над страной. С самого начала этот миф был привязан к идее всемогущего федерального Центра, но на самом деле страна развивается неизвестным для власти образом. Если вы попросите ответственных лиц нашего истеблишмента объяснить, как развивается страна, они едва ли смогут это сделать. От власти ждут принципиального курса, требуют сильных проектов, упрекают, что их нет, а она не умеет управлять очень простыми процессами.

Опущу тонкий момент, что наша политическая культура всегда стратегически озабочена. Система стратегию ставит на место нормы, на место закона. Закон работает, если он совпадает со стратегией и служит ее инструментом. Стратегическая озабоченность, однако, не совпадает с реальной диспозицией: где и в каком положении находишься? каковы реальные резервы? как выглядит контр-игрок? Если фантазируется «враг», тогда надо фантазировать и поле игры. Наша странная real politic все время любуется собой, забывая взглянуть на реальность.

Вот такой движок Системы: ее государственная слабость переходит в чрезвычайность, в суетливую спонтанность и ведет к очень плохим импровизациям.

Слабость неожиданно обнаружилась там, где не ждали — в ядре системы. Это уже не новость для мира, что в центре Системы обнаружился азартный коллективный игрок. Игрок, играющий на грани фола при слабых картах, допуская возможность поджечь казино, если проиграет.

Наш президент имел в виду примерно это, когда говорил в одном из недавних фильмов о нем, что если мы так хорошо играли слабыми картами, значит, Запад вообще играть не умеет! И через некоторое время мы вообще выиграем. Вот определенный взгляд на мир. Здесь вербально представлена культура, но она не осознается, не рефлексируется. Человек представляет себе мировую политику как игру. Но как должен выглядеть конечный выигрыш, что это такое? Отсюда идея, что мир нам не нужен, если России не будет. За этот нигилизм Владимира Владимировича в советское время точно исключили бы из парторганизации! Удивительное соединение жалобы с торжеством и сетований с триумфальностью. Жалуясь на то, что Россию лишили сильных карт, Путин заявляет, что мы уже почти победили. Эта иллюзия ведет к постоянным пропускам реальных возможностей эффективно использовать ресурсы модернизации и культуры.

Россия сегодня пребывает политически в переходном состоянии. Можно говорить о переходном государстве. Вопрос к ученым: как это все определить, обосновать? Европа разных скоростей оказалась нечувствительна к переходным обществам европейского Востока. Переход ведет их к аномальным состояниям. Даже в таких эталонных странах транзита, как Венгрия и Польша, переход является эпохой, а не управляемой процедурой. А длительность эпохи перехода предсказать невозможно. 

Что отсюда следует для нас? Наша система в ее, как мне кажется, предфинальной фазе оказывается тем, что человек, даже будучи лояльным, не может принять. Я не могу признать чью-либо компетенцию указывать мне, как говорить и что читать. Невозможно признать эту антиглобальную модификацию культуры. Она хорошо выражена в недавней колонке Суркова: пусть нас не принимают на Западе, всей Россией пойдем куда-нибудь еще искать, «где оскорбленному есть чувству уголок».

Но эти более 200 лет (после выхода грибоедовского «Горя от ума») европейского развития России — это вся высокая русская культура. Без нее русских нет. Я не готов сравнивать ее легитимность с легитимностью любой преходящей власти Российской Федерации, антидемократической или демократической, какой угодно. Никто не может приказать человеку игнорировать либерализм Пушкина. Прости, кто ты, а кто Пушкин? Пушкин легитимней любого президента России. Здесь возникает потенциал новой легитимности для людей, которые ценят свое достоинство и хотят увидеть другие времена и миры.

Сталкиваясь с Системой РФ, мы видим, что она готова сжечь все резервы, чтобы сохраниться. Но она не говорит вам, какие именно резервы она будет сжигать первыми: не вас ли? Население выступает в Системе не как люди, а как звенья цепи передачи сигналов от центра власти к пространству, к территории. Как основание предъявлять себя хозяином этой территории. Если часть звеньев стирается, ну что ж, пускай...

Дух времени всегда несет в себе какую-то мифологию времени. Кстати, пример с иностранными агентами очень хорош, потому что это то, что нельзя признавать ни под каким предлогом. Это то, что должно быть отвергнуто во всех смыслах слова — открыто, публично, технологически, чтобы исключить саму возможность принимать такие законы. Но если спецслужбы, которые сегодня находятся в тренде, создают закрытые базы данных, то у нас появляется требование огласки информации о кадрах. Какого черта? Кто люди, которые допущены к моим данным? Я им не верю — я хочу их видеть, хочу знать их фамилии, хочу знать об их собственности и т.д. Они допущены к моим данным, а кто они вообще? Здесь возникает тема для будущей политики. И такая же тема, конечно, возникнет и в отношении коррупции. Потому что здесь выбор из двух. Либо Российская Федерация будет признана преступным государством, чего я категорически не хочу. Либо выявится некоторое число реальных виновников узурпации власти, которые могут быть судимы даже в Басманном суде города Москвы по конкретным делам. Я думаю, второй случай будет предпочтительней для всех патриотов, даже для коррупционеров-патриотов. Пусть они украсят собой список виновных в наших потерях, но Россия будет признанным легальным государством. Реализация Конституции в полном объеме мне кажется очень важной целью!

Дискуссия

Дмитрий Щипанов, корреспондент «Реального времени», Самара:

— У меня к вам вопрос как к человеку, который все-таки имеет отношение к выборам. К намерению, о котором заявил известный блогер и предприниматель Илья Варламов, баллотироваться в мэры Москвы стоит относиться как к шутке? Или у него есть реальные возможности как у публичного человека прийти и что-то сделать?

Глеб Павловский:

— Публичный человек, конечно, имеет возможность. И почему не может Илья Варламов? Другое дело — мутный характер сегодняшних выдвижений. Но это просто относится к нашей ситуации и, конечно, к недопустимой степени, в которой контролируется на дальних подходах весь электоральный процесс. Я за то, чтобы на самом деле было больше каких-то кандидатов, хотя я невысокого мнения о способности оппозиции проявить себя. Той оппозиции, которая себя называет оппозицией. Потому что она, с моей точки зрения, сегодня вне повестки. Она в своей повестке, она аутична, она хочет, чтобы другие переходили на ее язык, а она сама не хочет переходить на другой язык. И надо иметь уважение к Москве, Москва заслуживает людей, имеющих опыт какой-нибудь в чем-нибудь. В чем-нибудь, понятном для жителей Москвы. Чистый уличный политик — это не очень увлекательно. Мне кажется, что центральный пункт повестки — это борьба против муниципального фильтра, поскольку он исключает возможность выдвижения нескольких сильных кандидатур.

Владимир Дергачев, заместитель редактора отдела политики РБК, Москва:

— Глеб Олегович, если я вас назову одним из архитекторов и в каком-то смысле пропагандистов современной политической системы РФ, то, видимо, не погрешу против истины. Интересно, почему вас выдавила Система или почему вы сами из нее ушли. Считается, что это было связано с медвединско-путинской рокировкой. Можно пофантазировать, как выглядела бы Система, если бы Медведев все же пошел на второй срок и стал президентом?

Глеб Павловский:

— Я действительно ушел в апреле, или, как вы говорите, меня выдавили в апреле 2012 года. Это очень хорошо, потому что я азартен и мог бы еще какие-то ошибки допустить.

Но ведь с Медведевым какая проблема? Как использовались четыре года (уникальное на самом деле политическое окно) президентства Медведева нашим обществом? Оно использовало этот цикл для чего-то? Оно пыталось создать возможность необратимого продвижения хотя бы по каким-то направлениям? В каком-то смысле можно было выбирать направления и по ним добиваться признания. Потому что власть ограничена, но была готова к признанию. Это подтверждает даже катастрофический провал реформы МВД в 2009 году, которая готовилась в ответ на требования общества.

Проблема в том, что не нашлось... Это и ко мне, в общем-то, вопрос. В стране не нашлось даже небольшой коалиции, которая готова была бы зацепиться за Медведева и заставить его идти дальше. А это ведь нормально, это одна из самых простых операций в политике. Возникло окно — и вы должны его расширять. Но этого не было. Просто мы все рассказывали анекдоты про Дмитрия Анатольевича.

Степан Парфенов, исполнительный директор «Эха Москвы», Пенза:

— Скажите, пожалуйста, существует ли сейчас какая-то идея или идеология, которая может быть массово воспринята населением? Есть ли какая-то альтернатива, что зацепит людей?

Глеб Павловский:

— Вопрос мне несколько не понятен, потому что наверняка есть какие-то бродячие идеологии, какие-то токсины витают в воздухе все время.

Степан Парфенов:

— А какие-то массовые?..

Глеб Павловский:

— Подождите. Это уже другой вопрос и другая цена. Зачем это? Кому? У нас, например, есть такая прекрасная вещь, как бюрократический популизм. Есть такой популизм в Европе, который постоянно атакует брюссельских бюрократов, а у нас он атакует якобы либеральную бюрократию в правительстве. А на самом деле оказалось, что популизм блестяще, хорошо вступает в симбиоз с бюрократией, дает ей возможность расширять пространство действия без правил и процедур. На этой базе можно выстроить много массовых вредоносных идеологий. Вы считаете, что есть идеология, которая сама по себе автоматически проведет какую-то реморализацию или политическую джентрификацию России? Нет, такой идеологии нет и не может быть, потому что действуют люди с той культурой, которая у них есть, какую бы идеологию вы им ни нахлобучили.

Тимур Митрофанов, юридический консультант, компания GARANT, Республика Татарстан:

— Выступление ваше о культуре в российской политике. Вы затрагивали вопросы геополитики, и в частности упоминали Беловежское соглашение, где сказано, что Советский Союз перестает быть субъектом международного права и объектом геополитической реальности. Второе — вы упомянули путинскую цитату из фильма. Я не смотрел его; видимо, это из интервью Оливеру Стоуну. Путин заявил, что даже со слабыми картами мы победили. И эта цитата тоже имеет ассоциации с геополитикой. Почему я об этом говорю? Потому что мы находимся на родине Рудольфа Челлена, автора термина «геополитика» (1899). Этот шведский философ достаточно неоднозначный, многие считают его предтечей национал-социализма. Например, политолог из ВШЭ Сергей Медведев говорит, что геополитика — это лженаука.

И еще — в самом начале вы сказали, что в кибернетике отсутствие чего-либо предполагает присутствие чего-либо. Исходя из вашей лекции, я так понял, что в Российской Федерации, к сожалению, в настоящее время сложно говорить о том, что у нас есть политическая культура. А вопрос звучит так: всегда ли отсутствие политической культуры приводит к появлению геополитической культуры? То есть приводит ли отсутствие политики внешней или внутренней к появлению геополитики?

Глеб Павловский:

— Честно говоря, это небольшое выступление, и я в принципе его приветствую, так как тоже считаю, что геополитика — лженаука. Я про это даже статью написал в одном из аналитических журналов. Вы знаете, почему появилось слово «геополитика» в Беловежских соглашениях? От бедности голов, которые были заполнены истматом, советским псевдомарксизмом. Они просто поставили на место «борьбы трудящихся за мир в глобальном масштабе» «геополитику» и успокоились. Я не сказал, что в Российской Федерации нет культуры. Я сказал прямо обратное, что перерождение политических проектов было связано именно с действием культуры, которую не осознавали, не обсуждали и выносили за скобки. Но она работала как набор образцов, которыми люди руководствовались. Это все культурные феномены. И состояние Российской Федерации сегодня — результат процесса массовой культуры. Не какой-то статичной, гомогенной, авторитарной, как говорят, а процесс, связанный с экономической и политической ситуацией, и его можно проследить на всех этапах. И вы увидите, что на каждом этапе можно было действовать как-то иначе, просто это требовало усилий.

Татьяна Лушникова, гражданский активист, Москва:

— Пару дней назад у нас выступала Кадри Лийк из Европейского совета. Выводом из ее выступления стало предположение, что сейчас Европе с Россией говорить, в общем, не о чем. Более того, она считает, что и России с Европой говорить особо не о чем. Можете прокомментировать такие выводы, есть ли у нас пути сближения?

Глеб Павловский:

— Милейшая Кадри просто воспроизвела официальную позицию. Действительно, такова официальная позиция Евросоюза и в еще большей степени Соединенных Штатов — отсутствие темы для обсуждения. То есть можно, конечно, встретиться и поговорить о чем-нибудь, о литературе, о Достоевском, но зачем? Это, конечно, провал, причем двусторонний провал международной политики. Выход бывает очень сложным. Такое бывало и в эпоху холодной войны. В 50-е годы был постоянный диалог, про Западный Берлин, что он должен иметь коммуникации, а потом, что нужно снести стену. Всегда можно определить круг вопросов, которые заведомо нерешаемы в данный момент.

Вы знаете, даже над идеей запрета ядерных испытаний смеялись. Вы что, шутите? Этого достичь невозможно! Тем не менее определенные группы экспертов (это была трудная операция) добились на Западе и на Востоке, что в 1963 году испытания запретили. Надо искать решения. Пока люди не разговаривают, ничего не произойдет. Политически что это значит? Это значит, если я отказываюсь разговаривать, я отхожу в сторону и другим уступаю это место. И те разговаривают. Разговаривает какой-то почтеннейший Третьяков, Затулин, Дугин. Я наблюдал борьбу двух динозавров на недавнем совещании. Причем один из них был соавтором закона о санкциях, но вынужден был выступать в роли либерала и пацифиста против другого динозавра, который спрашивал: «Почему мы до сих пор не бомбим Америку? Костя, когда мы будем бомбить шестой американский флот?» А Костя отвечает: «Знаешь, ну, это как-то не по понятиям. Они же согласовали с нами мишени в Сирии. Мы не можем теперь бомбить». Вот такие суждения случаются, когда вы уходите от дебатов, когда освобождаете поле дебатов по той или иной причине. Но я думаю, что этот паралич пройдет. Он пройдет, но, к сожалению, качество кадров оставляет желать лучшего.

Марина Игнатова, ассистент заместителя министра Министерства сельского хозяйства РФ, Москва:

— У меня вопрос об инструментах политической культуры. Какие зарождаются в этой связи новые тенденции? Как госслужащий я знаю, что сейчас повсеместно вводятся электронные сервисы контроля за предоставленными услугами, то есть за их исполнением и документооборотом. Есть ли достойные исследования по улучшению качества такого сервиса? Хотелось бы услышать ваше мнение, насколько это действенно? Есть ли способ препятствовать фальсифицированию процедур? Скажем, у нас в Москве есть сервис по ремонту дорог, мы делаем фото каждой ямы, а нам сотрудники ЖКХ фотографируют для сравнения соседний кусочек асфальта. Есть ли какие-то убедительные примеры отслеживания качества, а не количества исполняемости?

Глеб Павловский:

— Во-первых, я думаю, что они есть. Я их не знаю, но уверен, что есть, например что-то делается в кудринском окружении. Но проблема в чем? Проблема здесь тоже политическая. Исследования проводятся, когда они могут быть конвертируемы в удары по конкретным чиновникам, когда их выбирают или когда они могут быть смещены путем кампании в прессе. Если у вас эти функции парализованы, то тем самым парализуется вся цепочка гражданской активности, особенно в такой дорогостоящей и трудо- и времениемкой деятельности. Можно встать цепью против бульдозера, но кто будет оплачивать такие исследования? Очень немногие готовы это делать. Что происходит в НКО, вы знаете; что происходит в государственных так называемых НКО — тем более. Там тоже есть такого рода исследователи, но они снижают политическую планку, стараются зашифровать свои исследования. Я просто не знаю, есть ли исследования по эффективности инструментов транспарентности, особенно признанных официально. Наверное, есть, я удивился бы, если их вообще бы не было, но я не видел их в медийном поле.

Марина Игнатова:

— Можно я уточню? Насколько это является инструментом новой политической культуры?

Глеб Павловский:

— Конечно, является! Но понимаете, вот есть — я возьму более близкий мне пример, чем яма во дворе, — президентский рейтинг. Вокруг этого накручена невероятная мифология, которую, в общем, не сложно деконструировать, проведя встык несколько социологических исследований, которые покажут, что такое сегодня на самом деле этот рейтинг, как он строится или как он фальсифицируется даже без сознательного намерения фальсифицировать. Мы, собственно говоря, замеряем уровень доверия к безальтернативности таким способом. И эта цифра называется уровнем доверия президенту. Это можно сделать, но это должен ведь кто-то оплатить. И это должна провести какая-то профессиональная социологическая служба, но никто из них не хочет этого делать по понятным причинам.

Это всегда очень конкретный вопрос. Где яма? В Москве? У Семеныча? И стоит ли из-за такого пустяка, как яма, ссориться с таким важным человеком? Вот здесь, повторяю, политическая мина: не действуют основанные на исследованиях выводы. Такое исследование не может стать сегодня естественным поводом к отстранению чиновника.

Юлия Архипова, проектный менеджер Фонда Бориса Немцова, Киев:

— Интересная очень лекция. Я все время пыталась понять, где мое место в этой среде как гражданина, обладаю ли я как часть гражданского общества какой-то субъектностью. Мне, если честно, почувствовать субъектность не получилось. Вопрос: признаете ли вы субъектность гражданского общества, гражданина? И если нет, то почему?

Глеб Павловский:

— Субъектность может существовать на разных уровнях. Во-первых, субъектность гражданина. Чтобы выстраивать гражданскую субъектность, надо действовать, участвовать. Если вы не участвуете, значит, выбрали другой вариант — позицию частного лица, которое ждет или получает удовольствие, или что-нибудь еще.

А дальше начинаются сообщества — поддержки сопротивления, противодействия. Что-то происходит по вашему месту жительства, что вас не устраивает, вы организуете дежурство, выделяете главных, создаете даже, может быть, какой-то фонд для поддержки этой группы. Это тоже субъект. Возможна субъектность чисто партийная, но я к этой сфере менее чувствителен.

Возможна субъектность чисто интеллектуальная. Вы обдумываете свои действия, делитесь, пишете колонки, возмущаетесь или ликуете.

Есть много разных видов субъектности. Но наша система сегодня ограничивает число вариантов реальной политической субъектности. Она говорит: «Не выходи из дома, не совершай ошибки. А когда будет надо, мы тебя позовем». На последних выборах была построена гигантская машина мобилизации 60 миллионов человек, между прочим. Я ее рассматриваю чисто технически: да, оригинальная машина. Она территориально-корпоративная, с ответственными и т.д. Правда, эффективность, как у паровоза Стефенсона: она прибавила 3%. Но она, конечно, будет использоваться и дальше, раз ее такую сделали. Система, которая безинституциональна, пытается машинами заменить институты. Но это, конечно, псевдосубъектность. И в этом, к сожалению, участвовали многие мои бывшие друзья. Ваш вопрос мне понятен. Но по поводу вашего варианта субъектности я не могу дать совет, не зная вашего положения.

Виктор Воробьев, руководитель Студенческого правозащитного центра, Санкт-Петербург:

— Глеб Олегович, я хотел бы вернуться к более приземленным вопросам. В сентябре прошлого года в Москве прошли муниципальные выборы. Их итог: появление около двухсот так называемых независимых депутатов при содействии штаба Дмитрия Гудкова и Максима Каца. СМИ успели окрестить эту инициативу политическим Убером, поскольку задача штаба во время выборов сводилась к максимальному упрощению политического процесса для его непосредственных участников. Сейчас примерно те же лица предлагают повторить это в 2019 году в Санкт-Петербурге, где муниципальная власть устроена примерно тем же способом.

С вашей точки зрения, насколько эта история изменила или изменит политический ландшафт Москвы в краткосрочной и долгосрочной перспективе? И насколько этот опыт может быть распространен на другие города России?

Глеб Павловский:

— В выборах, о которых вы говорите, был очень интересный момент — спонтанное движение людей, которые хотели участвовать, выдвигаться в муниципалы. Это вообще-то удивительная вещь, потому что уже давно существовала заученная пассивность. А тут люди сотнями приходили и хотели участвовать. Мне это кажется даже более важным, чем штабы Каца и Гудкова. Типичная ошибка наша в условиях нехватки активности — штабная презумпция. Что если штаб чего-то добился, то это и есть результат штаба, а дальше все остальное к нему приписано. Люди, которые голосовали, которые выбрали других людей, — все это замечательно. Но дальше штаб должен что-то новое показать. Вообще-то говоря, хотелось бы увидеть нахождение во власти и желание реально действовать в качестве таковой. Были такие попытки, и они более интересны для меня, чем обсуждение того, что можно сделать штабным путем.

Питер — очень интересная площадка. Но можно ли повторить то же самое? Будет ли там такое же спонтанное стремление участвовать в политическом процессе? Его кто-то должен активизировать. Вообще Питер как политическая единица сильно отличается от Москвы. Там много специфики, и поэтому это интересно.

Я жду, когда эта микрополитика и микровласть заработает, а не будет в СМИ стирать разницу между локальным и общероссийским за счет универсальности соцсетей. Потому что особого результата здесь нет.

Екатерина Погорелова, продюсер, г. Красноярск:

— Хочется сказать, здорово, что где-то есть муниципальные выборы, потому что у нас прошли, например, выборы мэра. И прошли как-то тихо для всех. Приняли закон, что прямых выборов не будет. И группа депутатов из городского совета, которые получили перед этим места в различных муниципальных образованиях, выбрали человека, который их и раздавал.

Как вы считаете, такая модель правильная? Потому что прошлого нашего мэра в миллионном городе выбрали 10% избирателей. Была кампания, на которую потратили деньги. Вроде бы даже была гонка среди разных претендентов, и мы увидели новые лица. С другой стороны, может быть, мэр должен заниматься не предвыборной кампанией, а осуществлением контроля за тем, как дороги строят, и т.д.

Глеб Павловский:

— Знаете, это было и в Советском Союзе. Только там он мэром не назывался, а был секретарь горкома наряду с председателем горисполкома, который перед выборами нес ответственность за то, чтобы не было жалоб от населения. И население этим пользовалось, злоупотребляло даже. Кричали: «Не будем голосовать, если не почините крышу». В каком-то смысле это идеальная система власти. И даже если послать европейских наблюдателей на такие избирательные участки, я думаю, они не нашли бы никаких нарушений.

Мэра избирают. И если его избирают, значит, он опирается на голоса горожан и представляет город. Но если вы видите недостаток в его заботе о коммунальном хозяйстве, значит, атакуете его, выдвигаете другого мэра. А если думаете, что заменив мэров технократами-специалистами по ямам и колдобинам, замените политическую систему, то, боюсь, окажетесь в печальном положении. Очень плохо, что было принято такое решение. Коррупционная технология видна, мотивация личная тоже понятна, но это деградация структуры. С моей точки зрения, все это будет отменено просто разом в конечной фазе системы. Но не обязательно приведет к лучшему результату, вот в чем дело.

История, о которой вы говорите, возмутительная. Она, с моей точки зрения, вызвала недостаточное возмущение и в центре, и в вашем прекрасном городе. И то, что это сошло с рук, — очень плохо. С другой стороны, это, может быть, потому, что они не хотят раздувать скандал. Может быть, они рассчитывают на что-нибудь в будущем. Одно скажу, что чем больше специалистов по ямам, тем больше ям.

Владимир Дорохов, председатель Тульского отделения «Яблока»:

— Политический режим Владимира Путина эволюционирует в сторону ужесточения. Может ли что-то произойти, чтобы в течение предстоящих шести лет произошел поворот в сторону либерализации?

Глеб Павловский:

— Вы знаете, такие предположения противоречат моему чувству прекрасного. Не могут эти люди наладить управление простыми процессами, какую либерализацию они проведут? Или наоборот — такую утонченную систему, как китайский сервер фильтрации Интернета Firewall, который строился специалистами (я переводную книгу о цифровой войне читал еще в 1995 году, когда у нас даже такого понятия не было)... Нет, у нас невозможно ни то ни другое.

Но то, о чем вы говорите, тоже своего рода тренд. Это оползание системы, которая хочет все время создать какой-то порядок. Она не хочет вас лично репрессировать, она хочет создать какой-то порядок. Но она не знает, что такое порядок. У нее неправильные образцы для этого, плохая библиотека, как говорится. Из щита и меча не извлечешь идеи порядка. Поэтому она съезжает. И еще в правящем круге есть высочайший скепсис к людям. Существует презумпция преступности и порочности населения, основанная на богатом наборе примеров из русской литературы и истории, но нет идеи закрыть страну. Просто они строят потемкинскую крепость в России.

Это трагическая ситуация. Люди, которые недостаточно способны и компетентны справляться с усложняющейся ситуацией, пытаются ее упростить. И это ведет к очень плохим последствиям, и может привести к страшным, потому что у них ограниченный набор ответов на вызовы. Это своеобразная игра, в которой присутствует привкус русской рулетки. Они считают, и справедливо, что раз выжили до сих пор, то это удача. Они делают ложный вывод из правильных посылок. Нет, они не будут строить. А все, что делается, — это последствия того, что они не строят.

Мая Завьялова, член партии «Яблоко», Москва:

— В последнее время появляется информация, что изменят Конституцию. Возможно ли это?

Глеб Павловский:

— К сожалению, есть такие слухи, и они имеют под собой определенную почву. Я уверен, что это одно из самых опасных предприятий из возможных, независимо от того, к каким именно статьям Конституции подберутся. Просто в нашей государственности очень мало устойчивых элементов, к которым рано или поздно придется возвращаться, кроме Конституции. Так что если рано или поздно возьмутся за Конституцию — это очень плохо и очень опасно. Я думаю, это тот пункт, где надо решительно упираться.

Халит Сагов, Республика Ингушетия:

— Глеб Олегович, возвращаясь к современной политической культуре, можно ли считать ее особенностью, что люди, которые занимаются политикой, реально за власть не борются? И если такие есть, можете ли вы назвать политика или политические силы, обладающие политическим языком, о котором вы говорили.

Глеб Павловский:

— Здесь я должен возразить. Те, кто сегодня обладает властью, боролись за власть. В своем воображении они продолжают за нее бороться. Они не видят разрыва между эпохой, когда они боролись законными средствами и процедурно, и нынешней эпохой. Для них это как бы один процесс, это нечто законное в их представлении.

Что касается каких-то тайных сил, скрытого имама, который где-то таится и знает, как надо действовать, а потом выйдет на сцену и скажет об этом, то я не верю в это. Потому что политика как рынок, вы не можете узнать цену товара, если его нет на рынке. Просто нет способа узнать позицию и весомость позиции политика, если его нет, если он просто сидит дома и думает о том, какой он великий политик.

Поэтому нет такой силы. Но могут выступить другие люди в качестве центров координации и другие конфигурации. Я называю это процессом политизации, и он идет. Он недостаточно развит по лидерам, по кадрам, но он происходит. И в нем проступают очертания и границы иных политических сил, чем те, которые присутствуют сегодня в СМИ. Это похоже на всплывание глубоководных рыб. Вы увидите смутно что-то колючее и странное, но непонятно, оно дружелюбное или опасное. И пока это существо не поднимется на поверхность — вы ничего о нем не узнаете. Но это, к сожалению, результат прошлой деполитизации, когда не было экрана, на котором можно было бы увидеть, кто есть кто.

Денис Стрелков, журналист интернет-издания 7 х 7, г. Киров:

— Как вы считаете, насколько самостоятельными были условно либеральные политики, которые выдвинулись на последние президентские выборы? Влияла ли на них администрация президента?

Глеб Павловский:

— Их самостоятельность была низкой, конечно. Это, в общем, очевидно, здесь банальности повторять не буду. Новым фактором было присутствие Навального, который, не будучи зарегистрированным, создал давление на администрацию. Вот пример явочной политики. У него не было никаких шансов быть зарегистрированным, и он это прекрасно знал. Но он за год до Путина выдвинулся и организовал процесс, то есть привлек внимание к проблеме выборов, заставил считаться с ним, волноваться администрацию. И в конце концов, они же отказались от сценариев, которые уже были разработаны для этой кампании, и расширили круг претендентов. Во-первых, появились Грудинин и Собчак. Но потом это была мобилизационная кампания. Они просто тупо, но успешно провели аппаратную мобилизационную кампанию довольно архаичного типа. Почему? Потому что боялись рисковать. А почему боялись? Потому что Навальный был. А почему они боялись Навального, ведь он же не зарегистрирован? А вот, понимаете, человек явочным образом взломал безальтернативную ситуацию, и она зашевелилась. И кстати, к вопросу о новых силах, в ней стали волноваться новые силы, но они оказались недостаточно политически оформленными. Вот, например, движение против реновации жилья в Москве теоретически могло превратиться в один из отрядов Навального, если, во-первых, Навальный был бы достаточно кооперативен и коалиционен, а во-вторых, другой стороне они больше доверяли. Но в принципе так происходит этот процесс. Пока вы не делаете шаг, вы не можете сказать, как выглядит политическое поле. Политика — это здесь и теперь.

Дарья Соколова, основатель и издатель Monitor project, Москва:

— Вопрос. Вот это «Новое величие» — якобы террористическая организация, которую создал внедрившейся эфэсбэшник, как теперь говорят. Неужели всех террористов переловили и ловить больше некого, что начали ловить подростков, которые написали устав?

Глеб Павловский:

— Это тренд с ловлей людей почти наугад с целью выслужиться, а с другой стороны — создать ощущение угрозы. Мы знаем этот механизм, он очень опасно срабатывает. Здесь нельзя оставлять поле без обороны. Если Следственный комитет и другие укрепляются на поле, где они действительно любого могут взять и из него выбивать на глазах у всех показания, зная, что суд при этом поддержит признание, то это приведет к быстрому ухудшению ситуации. Вряд ли это приведет к террору, как в 37-м. Но это приведет к озверению силовых кадров и их заметной деградации. А эти процессы потом трудно отыгрывать. Люди привыкают к тому, что это можно. А мы, вообще-то, большая страна. В ней масса людей, которые тоже могут нести разную пургу, в том числе радикальную и т.д. Это естественно более или менее, но это плохая история.

Я за этим более или менее слежу, потому что это опасная точка. Мы пропустили момент, когда могли сконцентрироваться всем гражданским обществом на институте пытки. Конечно, мы не устранили бы ее, но мы пропустили момент, когда можно было эту тему сделать горячей, опасной для кадров. А сейчас она для них почти безопасна, поэтому здесь происходит то, что происходит. И надо думать, что предпринять. Кстати, «Новая газета» публикует об этом информацию. Варваризация может быть локальной, как в Ярославле, но при этом носить радикальный характер и становиться сигналом, что им это можно. И мы не знаем, что будет дальше, вот в чем дело.

Георгий Мелюхин, глава Лиги территориального общественного самоуправления Пермского края:

— Мой вопрос связан с местным самоуправлением. Не складывается ли у вас ощущение, что кризис местного самоуправления потихонечку выходит на открытые пространства? И примеры тому — Подмосковье, когда пошла волна объединения районов в городские округа, стихийные протесты против свалок. И наконец, открытое заявление Серпуховского района, обращение к президенту РФ с данными о том, что вертикаль власти доходит до муниципалитетов, что без администрации президента не назначают даже главу Серпуховского района. Не следует ли ожидать в связи с этими событиями изменений в законодательстве? Будет ли ограничено вмешательство государства в дела муниципалитетов?

Глеб Павловский:

— Я могу только сказать, что по действиям федеральной власти видно, что она сейчас не очень понимает, зачем существуют муниципальные образования. Она не понимает разнообразия страны. Она считает, что это некое фактическое обстоятельство, без которого было бы лучше. То есть мыслит унификаторски, не понимает, зачем нужен муниципальный уровень.

А что касается законодательства, то думаю, что перспектив размораживания муниципального уровня в сегодняшней властной парадигме просто нет. У меня в голове звучит голос моего старого друга Славы: «Это что же, мы сами будем создавать возможность действовать этим уродам? Если они не способны действовать, зачем?» То есть здесь возможно только сужение муниципального поля и потакание действиям, ведущим к этому сужению. Я не вижу здесь пока силы, которая почему-то поставит в центр повестки реанимацию местной власти. Кто-то должен понять, что Россия — это многоукладность и иначе не может быть представлена политически.

Дэмьен Хёрст. Домашний очаг. 1996Давид Альфаро Сикейрос. Эхо крика. 1937